ение и в одну минуту успел дать мне довольно полное понятие о
некоторых особенностях арестантской палаты. У этого старичонки, помню, был
тогда сильнейший насморк. Он все чихал и всю неделю потом чихал даже и во
сне, как-то залпами, по пяти и по шести чихов за раз, аккуратно каждый раз
приговаривая: "Господи, далось же такое наказанье! " В ту минуту он сидел
на постели и с жадностью набивал себе нос табаком из бумажного сверточка,
чтоб сильнее и аккуратнее прочихаться. Чихал он в бумажный платок,
собственный, клетчатый, раз сто мытый и до крайности полинялый, причем
как-то особенно морщился его маленький нос, слагаясь в мелкие бесчисленные
морщинки, и выставлялись осколки старых, почернелых зубов вместе с красными
слюнявыми деснами. Прочихавшись, он тотчас же развертывал платок,
внимательно рассматривал обильно накопившуюся в нем мокроту и немедленно
смазывал ее на свой бурый казенный халат, так что вся мокрота оставалась на
халате, а платок только что разве оставался сыренек. Так он делал всю
неделю. Это копотливое, скряжническое сбережение собственного платка в
ущерб казенному халату вовсе не возбуждало со стороны больных никакого
протеста, хотя кому-нибудь из них же после него пришлось бы надеть этот же
самый халат. Но наш простой народ небрезглив и негадлив даже до странности.
Меня же так и покоробило в ту минуту, и я тотчас же с омерзением и
любопытством невольно начал осматривать только что надетый мною халат. Тут
я заметил, что он уже давно возбуждал мое внимание своими сильными запахом;
он успел уже на мне нагреться и пахнул все сильнее и сильнее лекарствами,
пластырями и, как мне казалось, каким-то гноем, что было немудрено, так как
он с незапамятных лет не сходил с плеч больных. Может быть, холщовую
подкладку его на спине и промывали когда-нибудь; но наверно не знаю. Зато в
настоящее время эта подкладка была пропитана всеми возможными неприятными
соками, примочками, пролившеюся водою из прорезанных мушек и проч. К тому
же в арестантские палаты очень часто являлись только что наказанные
шпицрутенами, с израненными спинами; их лечили примочками, и потому халат,
надевавшийся прямо на мокрую рубашку, никаким образом не мог не портиться:
так все на нем и оставалось. И все время мое в остроге, все эти несколько
лет, как только мне случалось бывать в госпитале (а бывал я частенько), я
каждый раз с боязливостью надевал халат. Особенно же не нравились мне
иногда встречавшиеся в этих халатах вши, крупные и замечательно жирные.
Арестанты с наслаждением казнили их, так что когда под толстым, неуклюжим
арестантским ногтем щелкнет, бывало, казненный зверь, то даже по лицу
охотника можно было судить о степени полученного им удовлетворения. Очень
тоже не любили у нас клопов и тоже, бывало, подымались иногда всей палатой
истреблять их в иной длинный, скучный зимний вечер. И хотя в палате, кроме
тяжелого запаху, снаружи все было по возможности чисто, но внутренней, так
сказать подкладочной, чистотой у нас далеко не щеголяли. Больные привыкли к
этому и даже считали, что так и надо, да и самые порядки к особенной
чистоте не располагали. Но о порядках я скажу после...
Только что Чекунов подал мне чай (мимоходом сказать, на палатной воде,
которая приносилась разом на целые сутки и как-то слишком скоро портилась в
нашем воздухе), отворилась с некоторым шумом дверь, и за усиленным конвоем
введен был только что наказанный шпицрутенами солдатик. Это было в первый
раз, как я видел наказанного. Впослед
некоторых особенностях арестантской палаты. У этого старичонки, помню, был
тогда сильнейший насморк. Он все чихал и всю неделю потом чихал даже и во
сне, как-то залпами, по пяти и по шести чихов за раз, аккуратно каждый раз
приговаривая: "Господи, далось же такое наказанье! " В ту минуту он сидел
на постели и с жадностью набивал себе нос табаком из бумажного сверточка,
чтоб сильнее и аккуратнее прочихаться. Чихал он в бумажный платок,
собственный, клетчатый, раз сто мытый и до крайности полинялый, причем
как-то особенно морщился его маленький нос, слагаясь в мелкие бесчисленные
морщинки, и выставлялись осколки старых, почернелых зубов вместе с красными
слюнявыми деснами. Прочихавшись, он тотчас же развертывал платок,
внимательно рассматривал обильно накопившуюся в нем мокроту и немедленно
смазывал ее на свой бурый казенный халат, так что вся мокрота оставалась на
халате, а платок только что разве оставался сыренек. Так он делал всю
неделю. Это копотливое, скряжническое сбережение собственного платка в
ущерб казенному халату вовсе не возбуждало со стороны больных никакого
протеста, хотя кому-нибудь из них же после него пришлось бы надеть этот же
самый халат. Но наш простой народ небрезглив и негадлив даже до странности.
Меня же так и покоробило в ту минуту, и я тотчас же с омерзением и
любопытством невольно начал осматривать только что надетый мною халат. Тут
я заметил, что он уже давно возбуждал мое внимание своими сильными запахом;
он успел уже на мне нагреться и пахнул все сильнее и сильнее лекарствами,
пластырями и, как мне казалось, каким-то гноем, что было немудрено, так как
он с незапамятных лет не сходил с плеч больных. Может быть, холщовую
подкладку его на спине и промывали когда-нибудь; но наверно не знаю. Зато в
настоящее время эта подкладка была пропитана всеми возможными неприятными
соками, примочками, пролившеюся водою из прорезанных мушек и проч. К тому
же в арестантские палаты очень часто являлись только что наказанные
шпицрутенами, с израненными спинами; их лечили примочками, и потому халат,
надевавшийся прямо на мокрую рубашку, никаким образом не мог не портиться:
так все на нем и оставалось. И все время мое в остроге, все эти несколько
лет, как только мне случалось бывать в госпитале (а бывал я частенько), я
каждый раз с боязливостью надевал халат. Особенно же не нравились мне
иногда встречавшиеся в этих халатах вши, крупные и замечательно жирные.
Арестанты с наслаждением казнили их, так что когда под толстым, неуклюжим
арестантским ногтем щелкнет, бывало, казненный зверь, то даже по лицу
охотника можно было судить о степени полученного им удовлетворения. Очень
тоже не любили у нас клопов и тоже, бывало, подымались иногда всей палатой
истреблять их в иной длинный, скучный зимний вечер. И хотя в палате, кроме
тяжелого запаху, снаружи все было по возможности чисто, но внутренней, так
сказать подкладочной, чистотой у нас далеко не щеголяли. Больные привыкли к
этому и даже считали, что так и надо, да и самые порядки к особенной
чистоте не располагали. Но о порядках я скажу после...
Только что Чекунов подал мне чай (мимоходом сказать, на палатной воде,
которая приносилась разом на целые сутки и как-то слишком скоро портилась в
нашем воздухе), отворилась с некоторым шумом дверь, и за усиленным конвоем
введен был только что наказанный шпицрутенами солдатик. Это было в первый
раз, как я видел наказанного. Впослед