время? -
когда браком с ней могли бы гордиться знатнейшие из вельмож! Чрез нее вы
становитесь свой в самом высшем кругу общества; через нее вы получаете
вдруг значительное место, входите в чины. Теперь у вас полтораста душ, а
тогда вы богаты; князь устроит все в своем завещании; я берусь за это. И
наконец, главное, она уже вполне уверена в вас, в вашем сердце, в ваших
чувствах, и вы вдруг становитесь для нее героем добродетели и самоотвер-
жения!.. И вы, и вы спрашиваете после этого, в чем ваша выгода? Но ведь
нужно, наконец, быть слепым, чтоб не замечать, чтоб не сообразить, чтоб
не рассчитать эту выгоду, когда она стоит в двух шагах перед вами, смот-
рит на вас, улыбается вам, а сама говорит:"Это я, твоя выгода!" Павел
Александрович, помилуйте!
- Марья Александровна! - вскричал Мозгляков в необыкновенном волне-
нии, - теперь я все понял! я поступил грубо, низко и подло!
Он вскочил со стула и схватил себя за волосы.
- И не расчетливо, - прибавила Марья Александровна, - главное: не
расчетливо!
- Я осел, Марья Александровна! - вскричал он почти в отчаянии. - Те-
перь все погибло, потому что я до безумия люблю ее!
- Может быть, и не все погибло, - проговoрила госпожа Москалева тихо,
как будто что-то обдумывая.
- О, если б это было возможно! Помогите! научите! спасите!
И Мозгляков заплакал.
- Друг мой! - с состраданием сказала Марья Александровна, подавая ему
руку, - вы это сделали от излишней горячки, от кипения страсти, стало
быть, от любви же к ней! Вы были в отчаянии, вы не помнили себя! ведь
должна же она понять все это...
- Я до безумия люблю ее и всем готов для нее пожертвовать! - кричал
Мозгляков.
- Послушайте, я оправдаю вас перед нею...
- Марья Александровна!
- Да, я берусь за это! Я сведу вас. Вы выскажете ей все, все, как я
вам сейчас говорила!
- О боже! как вы добры, Марья Александровна!.. Но.. нельзя ли это
сделать сейчас?
- Оборони бог! О, как вы неопытны, друг мой! Она такая гордая! Она
примет это за новую грубость, за нахальность! Завтра же я устрою все, а
теперь - уйдите куда-нибудь, хоть к этому купцу... пожалуй, приходите
вечером; но я бы вам не советовала!
- Уйду, уйду! боже мой! вы меня воскрешаете! но еще один вопрос: ну,
а если князь не так скоро умрет?
- Ах, боже мой, как вы наивны, mon cher Paul. Напротив, нам надобно
молить бога о его здоровье. Надобно всем сердцем желать долгих дней это-
му милому, этому доброму, этому рыцарски честному старичку! Я первая, со
слезами, и день и ночь буду молиться за счастье моей дочери. Но, увы!
кажется, здоровье князя ненадежно! К тому же придется теперь посетить
столицу, вывозить Зину в свет. Боюсь, ох боюсь, чтоб это окончательно не
довершило его! Но - будем молиться, cher Paul, а остальное - в руце бо-
жией!.. Вы уже идете! Благословляю вас, mon ami! Надейтесь, терпите, му-
жайтесь, главное - мужайтесь! Я никогда не сомневалась в благородстве
чувств ваших...
Она крепко пожала ему руку, и Мозгляков на цыпочках вышел из комнаты.
- Ну, проводила одного дурака! - сказала она с торжеством. - Остались
другие...
Дверь отворилась, и вошла Зина. Она была бледнее обыкновенного. Глаза
ее сверкали.
- Маменька! - сказала она, - кончайте скорее, или я не вынесу! Все
это до того грязно и подло, что я готова бежать из дому. Не томите же
меня, не раздражайте мен
когда браком с ней могли бы гордиться знатнейшие из вельмож! Чрез нее вы
становитесь свой в самом высшем кругу общества; через нее вы получаете
вдруг значительное место, входите в чины. Теперь у вас полтораста душ, а
тогда вы богаты; князь устроит все в своем завещании; я берусь за это. И
наконец, главное, она уже вполне уверена в вас, в вашем сердце, в ваших
чувствах, и вы вдруг становитесь для нее героем добродетели и самоотвер-
жения!.. И вы, и вы спрашиваете после этого, в чем ваша выгода? Но ведь
нужно, наконец, быть слепым, чтоб не замечать, чтоб не сообразить, чтоб
не рассчитать эту выгоду, когда она стоит в двух шагах перед вами, смот-
рит на вас, улыбается вам, а сама говорит:"Это я, твоя выгода!" Павел
Александрович, помилуйте!
- Марья Александровна! - вскричал Мозгляков в необыкновенном волне-
нии, - теперь я все понял! я поступил грубо, низко и подло!
Он вскочил со стула и схватил себя за волосы.
- И не расчетливо, - прибавила Марья Александровна, - главное: не
расчетливо!
- Я осел, Марья Александровна! - вскричал он почти в отчаянии. - Те-
перь все погибло, потому что я до безумия люблю ее!
- Может быть, и не все погибло, - проговoрила госпожа Москалева тихо,
как будто что-то обдумывая.
- О, если б это было возможно! Помогите! научите! спасите!
И Мозгляков заплакал.
- Друг мой! - с состраданием сказала Марья Александровна, подавая ему
руку, - вы это сделали от излишней горячки, от кипения страсти, стало
быть, от любви же к ней! Вы были в отчаянии, вы не помнили себя! ведь
должна же она понять все это...
- Я до безумия люблю ее и всем готов для нее пожертвовать! - кричал
Мозгляков.
- Послушайте, я оправдаю вас перед нею...
- Марья Александровна!
- Да, я берусь за это! Я сведу вас. Вы выскажете ей все, все, как я
вам сейчас говорила!
- О боже! как вы добры, Марья Александровна!.. Но.. нельзя ли это
сделать сейчас?
- Оборони бог! О, как вы неопытны, друг мой! Она такая гордая! Она
примет это за новую грубость, за нахальность! Завтра же я устрою все, а
теперь - уйдите куда-нибудь, хоть к этому купцу... пожалуй, приходите
вечером; но я бы вам не советовала!
- Уйду, уйду! боже мой! вы меня воскрешаете! но еще один вопрос: ну,
а если князь не так скоро умрет?
- Ах, боже мой, как вы наивны, mon cher Paul. Напротив, нам надобно
молить бога о его здоровье. Надобно всем сердцем желать долгих дней это-
му милому, этому доброму, этому рыцарски честному старичку! Я первая, со
слезами, и день и ночь буду молиться за счастье моей дочери. Но, увы!
кажется, здоровье князя ненадежно! К тому же придется теперь посетить
столицу, вывозить Зину в свет. Боюсь, ох боюсь, чтоб это окончательно не
довершило его! Но - будем молиться, cher Paul, а остальное - в руце бо-
жией!.. Вы уже идете! Благословляю вас, mon ami! Надейтесь, терпите, му-
жайтесь, главное - мужайтесь! Я никогда не сомневалась в благородстве
чувств ваших...
Она крепко пожала ему руку, и Мозгляков на цыпочках вышел из комнаты.
- Ну, проводила одного дурака! - сказала она с торжеством. - Остались
другие...
Дверь отворилась, и вошла Зина. Она была бледнее обыкновенного. Глаза
ее сверкали.
- Маменька! - сказала она, - кончайте скорее, или я не вынесу! Все
это до того грязно и подло, что я готова бежать из дому. Не томите же
меня, не раздражайте мен