и? Вообра-
зите же теперь, что вместо того чтоб вбежать в комнату с упреками и даже
ругательствами, раздражить, обидеть, оскорбить ее, чистую, прекрасную,
гордую, и тем поневоле утвердить ее в подозрениях насчет ваших дурных
наклонностей, - вообразите, что вы приняли эту весть кротко, со слезами
сожаления, пожалуй даже отчаяния, но и с возвышенным благородством ду-
ши...
- Гм!..
- Нет, не прерывайте меня, Павел Александрович. Я хочу изобразить вам
всю картину, которая поразит ваше воображение. Вообразите, что вы пришли
к ней и говорите: "Зинаида! Я люблю тебя более жизни моей, но фамильные
причины разлучают нас. Я понимаю эти причины. Они для твоего же счастия,
и я уже не смею восставать против них, Зинаида! я прощаю тебя. Будь
счастлива, если можешь!" И тут бы вы устремили на нее взор, - взор зака-
лаемого агнца, если можно так выразиться, - вообразите все это и поду-
майте, какой эффект произвели бы эти слова на ее сердце!
- Да, Марья Александровна, положим, все это так; я это все понимаю...
но что же, - я-то бы сказал, а все-таки ушел бы без ничего...
- Нет, нет, нет, мой друг! Не перебивайте меня! Я непременно хочу
изобразить всю картину, со всеми последствиями, чтобы благородно пора-
зить вас. Вообразите же, что вы встречаетесь с ней потом, чрез несколько
времени, в высшем обществе; встречаетесь где-нибудь на бале, при блиста-
тельном освещении, при упоительной музыке, среди великолепнейших женщин,
и, среди всего этого праздника, вы одни, грустный, задумчивый, бледный,
где-нибудь опершись на колонну (но так, что вас видно), следите за ней в
вихре бала. Она танцует. Около вас льются упоительные звуки Штрауса,
сыплется остроумие высшего общества, - а вы один, бледный и убитый вашею
страстию! Что тогда будет с Зинаидой, подумайте? Какими глазами будет
она глядеть на вас? "И я, - подумает она, - я сомневалась в этом челове-
ке, который мне пожертвовал всем, всем и растерзал для меня свое серд-
це!" Разумеется, прежняя любовь воскресла бы в ней с неудержимою силою!
Марья Александровна остановилась перевести дух. Мозгляков повернулся
в креслах с такою силою, что они еще раз затрещали. Марья Александровна
продолжала.
- Для здоровья князя Зина едет за границу, в Италию, в Испанию, - в
Испанию, где мирты, лимоны, где голубое небо, где Гвадалквивир, - где
страна любви, где нельзя жить и не любить; где розы и поцелуи, так ска-
зать, носятся в воздухе! Вы едете туда же, за ней; вы жертвуете службой,
связями, всем! Там начинается ваша любовь с неудержимою силой; любовь,
молодость. Испания, - боже мой! Разумеется, ваша любовь непорочная, свя-
тая; но вы, наконец, томитесь, смотря друг на друга. Вы меня понимаете,
mon ami! Конечно, найдутся низкие, коварные люди, изверги, которые будут
утверждать, что вовсе не родственное чувство к страждущему старику пов-
лекло вас за границу. Я нарочно назвала вашу любовь непорочною, потому
что эти люди, пожалуй, придадут ей совсем другое значение. Но я мать,
Павел Александрович, и я ли научу вас дурному!.. Конечно, князь не в
состоянии будет смотреть за вами обоими, но - что до этого! Можно ли на
этом основывать такую гнусную клевету? Наконец, он умирает, благословляя
судьбу свою. Скажите: за кого ж выйдет Зина, как не за вас? Вы такой
дальний родственник князю, что препятствий к браку не может быть ника-
ких. Вы берете ее, молодую, богатую, знатную, - и в какое же
зите же теперь, что вместо того чтоб вбежать в комнату с упреками и даже
ругательствами, раздражить, обидеть, оскорбить ее, чистую, прекрасную,
гордую, и тем поневоле утвердить ее в подозрениях насчет ваших дурных
наклонностей, - вообразите, что вы приняли эту весть кротко, со слезами
сожаления, пожалуй даже отчаяния, но и с возвышенным благородством ду-
ши...
- Гм!..
- Нет, не прерывайте меня, Павел Александрович. Я хочу изобразить вам
всю картину, которая поразит ваше воображение. Вообразите, что вы пришли
к ней и говорите: "Зинаида! Я люблю тебя более жизни моей, но фамильные
причины разлучают нас. Я понимаю эти причины. Они для твоего же счастия,
и я уже не смею восставать против них, Зинаида! я прощаю тебя. Будь
счастлива, если можешь!" И тут бы вы устремили на нее взор, - взор зака-
лаемого агнца, если можно так выразиться, - вообразите все это и поду-
майте, какой эффект произвели бы эти слова на ее сердце!
- Да, Марья Александровна, положим, все это так; я это все понимаю...
но что же, - я-то бы сказал, а все-таки ушел бы без ничего...
- Нет, нет, нет, мой друг! Не перебивайте меня! Я непременно хочу
изобразить всю картину, со всеми последствиями, чтобы благородно пора-
зить вас. Вообразите же, что вы встречаетесь с ней потом, чрез несколько
времени, в высшем обществе; встречаетесь где-нибудь на бале, при блиста-
тельном освещении, при упоительной музыке, среди великолепнейших женщин,
и, среди всего этого праздника, вы одни, грустный, задумчивый, бледный,
где-нибудь опершись на колонну (но так, что вас видно), следите за ней в
вихре бала. Она танцует. Около вас льются упоительные звуки Штрауса,
сыплется остроумие высшего общества, - а вы один, бледный и убитый вашею
страстию! Что тогда будет с Зинаидой, подумайте? Какими глазами будет
она глядеть на вас? "И я, - подумает она, - я сомневалась в этом челове-
ке, который мне пожертвовал всем, всем и растерзал для меня свое серд-
це!" Разумеется, прежняя любовь воскресла бы в ней с неудержимою силою!
Марья Александровна остановилась перевести дух. Мозгляков повернулся
в креслах с такою силою, что они еще раз затрещали. Марья Александровна
продолжала.
- Для здоровья князя Зина едет за границу, в Италию, в Испанию, - в
Испанию, где мирты, лимоны, где голубое небо, где Гвадалквивир, - где
страна любви, где нельзя жить и не любить; где розы и поцелуи, так ска-
зать, носятся в воздухе! Вы едете туда же, за ней; вы жертвуете службой,
связями, всем! Там начинается ваша любовь с неудержимою силой; любовь,
молодость. Испания, - боже мой! Разумеется, ваша любовь непорочная, свя-
тая; но вы, наконец, томитесь, смотря друг на друга. Вы меня понимаете,
mon ami! Конечно, найдутся низкие, коварные люди, изверги, которые будут
утверждать, что вовсе не родственное чувство к страждущему старику пов-
лекло вас за границу. Я нарочно назвала вашу любовь непорочною, потому
что эти люди, пожалуй, придадут ей совсем другое значение. Но я мать,
Павел Александрович, и я ли научу вас дурному!.. Конечно, князь не в
состоянии будет смотреть за вами обоими, но - что до этого! Можно ли на
этом основывать такую гнусную клевету? Наконец, он умирает, благословляя
судьбу свою. Скажите: за кого ж выйдет Зина, как не за вас? Вы такой
дальний родственник князю, что препятствий к браку не может быть ника-
ких. Вы берете ее, молодую, богатую, знатную, - и в какое же