орой, утешени-
ем, другом, дитятей, красавицей, идолом того, кому, может быть, остается
жить всего один год. Не гадкая женщина, не страх, не уныние окружали бы
его в последние дни его жизни, а свет, дружба, любовь. Раем показались
бы ему эти последние, закатные дни! Где же тут эгоизм, - скажите, пожа-
луйста? Это скорее подвиг сестры милосердия, а не эгоизм!
- Так вы... так вы сделали это только для князя, для подвига сестры
милосердия? - промычал Мозгляков насмешливым голосом.
- Понимаю и этот вопрос, Павел Александрович; он довольно ясен. Вы,
может быть, думаете, что тут иезуитски сплетена выгода князя с собствен-
ными выгодами? Что ж? может быть, в голове моей и были эти расчеты,
только не иезуитские, а невольные. Знаю, что вы изумляетесь такому отк-
ровенному признанию, но об одном прошу вас, Павел Александрович: не ме-
шайте в это дело Зину! Она чиста как голубь: она не рассчитывает; она
только умеет любить, - милое дитя мое! Если кто и рассчитывал, то это я,
и я одна! Но, во-первых, спросите строго свою совесть и скажите: кто не
рассчитывал бы на моем месте в подобном случае? Мы рассчитываем наши вы-
годы даже в великодушнейших, даже в бескорыстнейших делах наших, рассчи-
тываем неприметно, невольно! Конечно, почти все себя же обманывают, уве-
ряя себя самих, что действуют из одного благородства. Я не хочу себя об-
манывать: я сознаюсь, что, при всем благородстве моих целей, я рассчиты-
вала. Но, спросите, для себя ли я рассчитываю? Мне уже ничего не нужно,
Павел Александрович! я отжила свой век. Я рассчитывала для нее, для мое-
го ангела, для моего дитяти, - и какая мать может обвинить меня в этом
случае?
Слезы заблистали в глазах Марьи Александровны. Павел Александрович в
изумлении слушал эту откровенную исповедь и в недоумении хлопал глазами.
- Ну да, какая мать... - проговорил он наконец. - Вы хорошо поете,
Марья Александровна, - но... но ведь вы мне дали слово! Вы обнадеживали
и меня... Мне-то каково? подумайте! Ведь я теперь, знаете, с каким но-
сом?
- Но неужели вы полагаете, что я об вас не подумала, mon cher Paul!
Напротив: во всех этих расчетах была для вас такая огромная выгода, что
она-то и понудила меня, главным образом, исполнить все это предприятие.
- Моя выгода! - вскричал Мозгляков, на этот раз совершенно ошеломлен-
ный. - Это как?
- Боже мой! Неужели же можно быть до такой степени простым и не-
дальновидным! - вскричала Марья Александровна, возводя глаза к небу. - О
молодость! молодость! Вот что значит погрузиться в этого Шекспира, меч-
тать, воображать, что мы живем, - живя чужим умом и чужими мыслями! Вы
спрашиваете, добрый мой Павел Александрович, в чем тут заключается ваша
выгода? Позвольте мне для ясности сделать одно отступление: Зина вас лю-
бит, - это несомненно! Но я заметила, что, несмотря на ее очевидную лю-
бовь, в ней таится какая-то недоверчивость к вам, к вашим добрым
чувствам, к вашим наклонностям. Я заметила, что иногда она, как бы на-
рочно, удерживает себя и холодна с вами, - плод раздумья и недоверчивос-
ти. Не заметили ли вы это сами, Павел Александрович?
- За-ме-чал; и даже сегодня... Однако что же вы хотите сказать, Марья
Александровна?
- Вот видите, вы сами заметили это. Стало быть, я не ошиблась. В ней
именно есть какая-то странная недоверчивость к постоянству ваших добрых
наклонностей. Я мать - и мне ли не угадать сердца моего дитят
ем, другом, дитятей, красавицей, идолом того, кому, может быть, остается
жить всего один год. Не гадкая женщина, не страх, не уныние окружали бы
его в последние дни его жизни, а свет, дружба, любовь. Раем показались
бы ему эти последние, закатные дни! Где же тут эгоизм, - скажите, пожа-
луйста? Это скорее подвиг сестры милосердия, а не эгоизм!
- Так вы... так вы сделали это только для князя, для подвига сестры
милосердия? - промычал Мозгляков насмешливым голосом.
- Понимаю и этот вопрос, Павел Александрович; он довольно ясен. Вы,
может быть, думаете, что тут иезуитски сплетена выгода князя с собствен-
ными выгодами? Что ж? может быть, в голове моей и были эти расчеты,
только не иезуитские, а невольные. Знаю, что вы изумляетесь такому отк-
ровенному признанию, но об одном прошу вас, Павел Александрович: не ме-
шайте в это дело Зину! Она чиста как голубь: она не рассчитывает; она
только умеет любить, - милое дитя мое! Если кто и рассчитывал, то это я,
и я одна! Но, во-первых, спросите строго свою совесть и скажите: кто не
рассчитывал бы на моем месте в подобном случае? Мы рассчитываем наши вы-
годы даже в великодушнейших, даже в бескорыстнейших делах наших, рассчи-
тываем неприметно, невольно! Конечно, почти все себя же обманывают, уве-
ряя себя самих, что действуют из одного благородства. Я не хочу себя об-
манывать: я сознаюсь, что, при всем благородстве моих целей, я рассчиты-
вала. Но, спросите, для себя ли я рассчитываю? Мне уже ничего не нужно,
Павел Александрович! я отжила свой век. Я рассчитывала для нее, для мое-
го ангела, для моего дитяти, - и какая мать может обвинить меня в этом
случае?
Слезы заблистали в глазах Марьи Александровны. Павел Александрович в
изумлении слушал эту откровенную исповедь и в недоумении хлопал глазами.
- Ну да, какая мать... - проговорил он наконец. - Вы хорошо поете,
Марья Александровна, - но... но ведь вы мне дали слово! Вы обнадеживали
и меня... Мне-то каково? подумайте! Ведь я теперь, знаете, с каким но-
сом?
- Но неужели вы полагаете, что я об вас не подумала, mon cher Paul!
Напротив: во всех этих расчетах была для вас такая огромная выгода, что
она-то и понудила меня, главным образом, исполнить все это предприятие.
- Моя выгода! - вскричал Мозгляков, на этот раз совершенно ошеломлен-
ный. - Это как?
- Боже мой! Неужели же можно быть до такой степени простым и не-
дальновидным! - вскричала Марья Александровна, возводя глаза к небу. - О
молодость! молодость! Вот что значит погрузиться в этого Шекспира, меч-
тать, воображать, что мы живем, - живя чужим умом и чужими мыслями! Вы
спрашиваете, добрый мой Павел Александрович, в чем тут заключается ваша
выгода? Позвольте мне для ясности сделать одно отступление: Зина вас лю-
бит, - это несомненно! Но я заметила, что, несмотря на ее очевидную лю-
бовь, в ней таится какая-то недоверчивость к вам, к вашим добрым
чувствам, к вашим наклонностям. Я заметила, что иногда она, как бы на-
рочно, удерживает себя и холодна с вами, - плод раздумья и недоверчивос-
ти. Не заметили ли вы это сами, Павел Александрович?
- За-ме-чал; и даже сегодня... Однако что же вы хотите сказать, Марья
Александровна?
- Вот видите, вы сами заметили это. Стало быть, я не ошиблась. В ней
именно есть какая-то странная недоверчивость к постоянству ваших добрых
наклонностей. Я мать - и мне ли не угадать сердца моего дитят