дальней-
шего хода нашего рассказа. Итак, приступаю.
Глава II
Начну с того, что князь К. был еще не бог знает какой старик, а между
тем, смотря на него, невольно приходила мысль, что он сию минуту разва-
лится: до того он обветшал, или, лучше сказать, износился. В Мордасове
об этом князе всегда рассказывались чрезвычайно странные вещи, самого
фантастического содержания. Говорили даже, что старичок помешался. Всем
казалось особенно странным, что помещик четырех тысяч душ, человек с из-
вестным родством, который мог бы иметь, если б захотел, значительное
влияние в губернии, живет в своем великолепном имении уединенно, совер-
шенным затворником. Многие знавали князя назад тому лет шесть или семь,
во время его пребывания в Мордасове, и уверяли, что он тогда терпеть не
мог уединения и отнюдь не был похож на затворника. Вот, однако же, все,
что я мог узнать о нем достоверного. Когда-то, в свои молодые годы, что,
впрочем, было очень давно, князь блестящим образом вступил в жизнь, жуи-
ровал, волочился, несколько раз проживался за границей, пел романсы, ка-
ламбурил и никогда не отличался блестящими умственными способностями.
Разумеется, он расстроил все свое состояние и, в старости, увидел себя
вдруг почти без копейки. Кто-то посоветовал ему отправиться в его дерев-
ню, которую уже начали продавать с публичного торга. Он отправился и
приехал в Мордасов, где и прожил ровно шесть месяцев. Губернская жизнь
ему чрезвычайно понравилась, и в эти шесть месяцев он ухлопал все, что у
него оставалось, до последних поскребков, продолжая жуировать и заводя
разные интимности с губернскими барынями. Человек он был к тому же доб-
рейший, разумеется, не без некоторых особенных княжеских замашек, кото-
рые, впрочем, в Мордасове считались принадлежностию самого высшего об-
щества, а потому, вместо досады, производили даже эффект. Особенно дамы
были в постоянном восторге от своего милого гостя. Сохранилось много лю-
бопытных воспоминаний. Рассказывали, между прочим, что князь проводил
больше половины дня за своим туалетом и, казалось, был весь составлен из
каких-то кусочков. Никто не знал, когда и где он успел так рассыпаться.
Он носил парик, усы, бакенбарды и даже эспаньолку - все, до последнего
волоска, накладное и великолепного черного цвета; белился и румянился
ежедневно. Уверяли, что он как-то расправлял пружинками морщины на своем
лице и что эти пружины были, каким-то особенным образом, скрыты в его
волосах. Уверяли еще, что он носит корсет, потому что лишился где-то
ребра, неловко выскочив из окошка, во время одного своего любовного по-
хождения, в Италии. Он хромал на левую ногу; утверждали, что эта нога
поддельная, а что настоящую сломали ему, при каком-то другом похождении,
в Париже, зато приставили новую, какую-то особенную, пробочную. Впрочем,
мало ли чего не расскажут? Но верно было, однакоже, то, что правый глаз
его был стеклянный, хотя и очень искусно подделанный. Зубы тоже были из
композиции. Целые дни он умывался разными патентованными водами, душился
и помадился. Помнят, однакоже, что князь тогда уже начинал приметно
дряхлеть и становился невыносимо болтлив. Казалось, что карьера его
оканчивалась. Все знали, что у него уже не было ни копейки. И вдруг в
это время, совершенно неожиданно, одна из ближайших его родственниц,
чрезвычайно ветхая старуха, проживавшая постоянно в Париже и от которой
он никаким образом не
шего хода нашего рассказа. Итак, приступаю.
Глава II
Начну с того, что князь К. был еще не бог знает какой старик, а между
тем, смотря на него, невольно приходила мысль, что он сию минуту разва-
лится: до того он обветшал, или, лучше сказать, износился. В Мордасове
об этом князе всегда рассказывались чрезвычайно странные вещи, самого
фантастического содержания. Говорили даже, что старичок помешался. Всем
казалось особенно странным, что помещик четырех тысяч душ, человек с из-
вестным родством, который мог бы иметь, если б захотел, значительное
влияние в губернии, живет в своем великолепном имении уединенно, совер-
шенным затворником. Многие знавали князя назад тому лет шесть или семь,
во время его пребывания в Мордасове, и уверяли, что он тогда терпеть не
мог уединения и отнюдь не был похож на затворника. Вот, однако же, все,
что я мог узнать о нем достоверного. Когда-то, в свои молодые годы, что,
впрочем, было очень давно, князь блестящим образом вступил в жизнь, жуи-
ровал, волочился, несколько раз проживался за границей, пел романсы, ка-
ламбурил и никогда не отличался блестящими умственными способностями.
Разумеется, он расстроил все свое состояние и, в старости, увидел себя
вдруг почти без копейки. Кто-то посоветовал ему отправиться в его дерев-
ню, которую уже начали продавать с публичного торга. Он отправился и
приехал в Мордасов, где и прожил ровно шесть месяцев. Губернская жизнь
ему чрезвычайно понравилась, и в эти шесть месяцев он ухлопал все, что у
него оставалось, до последних поскребков, продолжая жуировать и заводя
разные интимности с губернскими барынями. Человек он был к тому же доб-
рейший, разумеется, не без некоторых особенных княжеских замашек, кото-
рые, впрочем, в Мордасове считались принадлежностию самого высшего об-
щества, а потому, вместо досады, производили даже эффект. Особенно дамы
были в постоянном восторге от своего милого гостя. Сохранилось много лю-
бопытных воспоминаний. Рассказывали, между прочим, что князь проводил
больше половины дня за своим туалетом и, казалось, был весь составлен из
каких-то кусочков. Никто не знал, когда и где он успел так рассыпаться.
Он носил парик, усы, бакенбарды и даже эспаньолку - все, до последнего
волоска, накладное и великолепного черного цвета; белился и румянился
ежедневно. Уверяли, что он как-то расправлял пружинками морщины на своем
лице и что эти пружины были, каким-то особенным образом, скрыты в его
волосах. Уверяли еще, что он носит корсет, потому что лишился где-то
ребра, неловко выскочив из окошка, во время одного своего любовного по-
хождения, в Италии. Он хромал на левую ногу; утверждали, что эта нога
поддельная, а что настоящую сломали ему, при каком-то другом похождении,
в Париже, зато приставили новую, какую-то особенную, пробочную. Впрочем,
мало ли чего не расскажут? Но верно было, однакоже, то, что правый глаз
его был стеклянный, хотя и очень искусно подделанный. Зубы тоже были из
композиции. Целые дни он умывался разными патентованными водами, душился
и помадился. Помнят, однакоже, что князь тогда уже начинал приметно
дряхлеть и становился невыносимо болтлив. Казалось, что карьера его
оканчивалась. Все знали, что у него уже не было ни копейки. И вдруг в
это время, совершенно неожиданно, одна из ближайших его родственниц,
чрезвычайно ветхая старуха, проживавшая постоянно в Париже и от которой
он никаким образом не