слушая его, смотрел
вниз с весьма неприятной гримасой в лице и как будто заранее что-то
предчувствовал. За тирадою господина Голядкина последовало довольно долгое
и значительное молчание.
- Вы, кажется, немного отвлеклись от предмета, - сказал наконец
Крестьян Иванович вполголоса, - я, признаюсь вам, не мог вас совершенно
понять.
- Я не мастер красно говорить, Крестьян Иванович; я уже вам имел честь
доложить, Крестьян Иванович, что я не мастер красно говорить, - сказал
господин Голядкин, на этот раз резким и решительным тоном.
- Гм...
- Крестьян Иванович! - начал опять господин Голядкин тихим, но
многозначащим голосом, отчасти в торжественном роде и останавливаясь на
каждом пункте. - Крестьян Иванович! вошедши сюда, я начал извинениями.
Теперь я повторяю прежнее и опять прошу вашего снисхождения на время. Мне,
Крестьян Иванович, от вас скрывать нечего. Человек я маленький, сами вы
знаете; но, к счастью моему, не жалею о том, что я маленький человек. Даже
напротив, Крестьян Иванович; и, чтоб все сказать, я даже горжусь тем, что
не большой человек, а маленький. Не интригант, - и этим тоже горжусь.
Действую не втихомолку, а открыто, без хитростей, и хотя бы мог вредить в
свою очередь, и очень бы мог, и даже знаю, над кем и как это сделать,
Крестьян Иванович, но не хочу замарать себя и в этом смысле умываю руки. В
этом смысле, говорю, я их умываю, Крестьян Иванович! - Господин Голядкин на
мгновение выразительно замолчал; говорил он с кротким одушевлением.
- Иду я, Крестьян Иванович, - стал продолжать наш герой, - прямо,
открыто и без окольных путей, потому что их презираю и предоставляю это
другим. Не стараюсь унизить тех, которые, может быть, нас с вами почище...
то есть, я хочу сказать, нас с ними, Крестьян Иванович, я не хотел сказать
с вами. Полуслов не люблю; мизерных двуличностей не жалую; клеветою и
сплетней гнушаюсь. Маску надеваю лишь в маскарад, а не хожу с нею перед
людьми каждодневно. Спрошу я вас только, Крестьян Иванович, как бы стали вы
мстить врагу своему, злейшему врагу своему, - тому, кого бы вы считали
таким? - заключил господин Голядкин, бросив вызывающий взгляд на Крестьяна
Ивановича.
Хотя господин Голядкин проговорил все это донельзя отчетливо, ясно, с
уверенностью, взвешивая слова и рассчитывая на вернейший эффект, но между
тем с беспокойством, с большим беспокойством, с крайним беспокойством
смотрел теперь на Крестьяна Ивановича. Теперь он обратился весь в зрение и
робко, с досадным, тоскливым нетерпением ожидал ответа Крестьяна Ивановича.
Но, к изумлению, и к совершенному поражению господина Голядкина, Крестьян
Иванович что-то пробормотал себе под нос; потом придвинул кресла к столу и
довольно сухо, но, впрочем, учтиво объявил ему что-то вроде того, что ему
время дорого, что он как-то не совсем понимает; что, впрочем, он, чем
может, готов служить, по силам, но что все дальнейшее и до него не
касающееся он оставляет. Тут он взял перо, придвинул бумагу, выкроил из нее
докторской формы лоскутик и объявил, что тотчас пропишет что следует.
- Нет-с, не следует, Крестьян Иванович! нет-с, это вовсе не следует! -
проговорил господин Голядкин, привстав с места и хватая Крестьяна Ивановича
за правую руку, - этого, Крестьян Иванович, здесь вовсе не надобно...
А между тем, покамест говорил это все господин Голядкин, в нем
произошла какая-то странная перемена. Серые глаза его как-то странно
блеснули, губы его задрожали, все мускулы, все чер
вниз с весьма неприятной гримасой в лице и как будто заранее что-то
предчувствовал. За тирадою господина Голядкина последовало довольно долгое
и значительное молчание.
- Вы, кажется, немного отвлеклись от предмета, - сказал наконец
Крестьян Иванович вполголоса, - я, признаюсь вам, не мог вас совершенно
понять.
- Я не мастер красно говорить, Крестьян Иванович; я уже вам имел честь
доложить, Крестьян Иванович, что я не мастер красно говорить, - сказал
господин Голядкин, на этот раз резким и решительным тоном.
- Гм...
- Крестьян Иванович! - начал опять господин Голядкин тихим, но
многозначащим голосом, отчасти в торжественном роде и останавливаясь на
каждом пункте. - Крестьян Иванович! вошедши сюда, я начал извинениями.
Теперь я повторяю прежнее и опять прошу вашего снисхождения на время. Мне,
Крестьян Иванович, от вас скрывать нечего. Человек я маленький, сами вы
знаете; но, к счастью моему, не жалею о том, что я маленький человек. Даже
напротив, Крестьян Иванович; и, чтоб все сказать, я даже горжусь тем, что
не большой человек, а маленький. Не интригант, - и этим тоже горжусь.
Действую не втихомолку, а открыто, без хитростей, и хотя бы мог вредить в
свою очередь, и очень бы мог, и даже знаю, над кем и как это сделать,
Крестьян Иванович, но не хочу замарать себя и в этом смысле умываю руки. В
этом смысле, говорю, я их умываю, Крестьян Иванович! - Господин Голядкин на
мгновение выразительно замолчал; говорил он с кротким одушевлением.
- Иду я, Крестьян Иванович, - стал продолжать наш герой, - прямо,
открыто и без окольных путей, потому что их презираю и предоставляю это
другим. Не стараюсь унизить тех, которые, может быть, нас с вами почище...
то есть, я хочу сказать, нас с ними, Крестьян Иванович, я не хотел сказать
с вами. Полуслов не люблю; мизерных двуличностей не жалую; клеветою и
сплетней гнушаюсь. Маску надеваю лишь в маскарад, а не хожу с нею перед
людьми каждодневно. Спрошу я вас только, Крестьян Иванович, как бы стали вы
мстить врагу своему, злейшему врагу своему, - тому, кого бы вы считали
таким? - заключил господин Голядкин, бросив вызывающий взгляд на Крестьяна
Ивановича.
Хотя господин Голядкин проговорил все это донельзя отчетливо, ясно, с
уверенностью, взвешивая слова и рассчитывая на вернейший эффект, но между
тем с беспокойством, с большим беспокойством, с крайним беспокойством
смотрел теперь на Крестьяна Ивановича. Теперь он обратился весь в зрение и
робко, с досадным, тоскливым нетерпением ожидал ответа Крестьяна Ивановича.
Но, к изумлению, и к совершенному поражению господина Голядкина, Крестьян
Иванович что-то пробормотал себе под нос; потом придвинул кресла к столу и
довольно сухо, но, впрочем, учтиво объявил ему что-то вроде того, что ему
время дорого, что он как-то не совсем понимает; что, впрочем, он, чем
может, готов служить, по силам, но что все дальнейшее и до него не
касающееся он оставляет. Тут он взял перо, придвинул бумагу, выкроил из нее
докторской формы лоскутик и объявил, что тотчас пропишет что следует.
- Нет-с, не следует, Крестьян Иванович! нет-с, это вовсе не следует! -
проговорил господин Голядкин, привстав с места и хватая Крестьяна Ивановича
за правую руку, - этого, Крестьян Иванович, здесь вовсе не надобно...
А между тем, покамест говорил это все господин Голядкин, в нем
произошла какая-то странная перемена. Серые глаза его как-то странно
блеснули, губы его задрожали, все мускулы, все чер