идимому крайне был
изумлен такой неожиданной встречей и, нагнувшись сколько мог, с величайшим
любопытством и участием стал заглядывать в тот угол кареты, куда герой наш
поспешил было спрятаться. Господин на дрожках был Андрей Филиппович,
начальник отделения в том служебном месте, в котором числился и господин
Голядкин в качестве помощника своего столоначальника. Господин Голядкин,
видя, что Андрей Филиппович узнал его совершенно, что глядит во все глаза и
что спрятаться никак невозможно, покраснел до ушей. "Поклониться иль нет?
Отозваться иль нет? Признаться иль нет? - думал в неописанной тоске наш
герой, - или прикинуться, что не я, а кто-нибудь другой, разительно схожий
со мною, и смотреть как ни в чем не бывало? Именно не я, не я, да и только!
- говорил господин Голядкин, снимая шляпу пред Андреем Филипповичем и не
сводя с него глаз. - Я, я ничего, - шептал он через силу, - я совсем
ничего, это вовсе не я, Андрей Филиппович, это вовсе не я, не я, да и
только". Скоро, однакож, дрожки обогнали карету, и магнетизм
начальниковских взоров прекратился. Однако он все еще краснел,улыбался,
что-то бормотал про себя..."Дурак я был, что не отозвался, - подумал он
наконец, - следовало бы просто на смелую ногу и с откровенностью, не
лишенною благородства: дескать, так и так, Андрей Филиппович, тоже
приглашен на обед, да и только!" Потом, вдруг вспомнив, что срезался, герой
наш вспыхнул как огонь, нахмурил брови и бросил страшный вызывающий взгляд
в передний угол кареты, взгляд так и назначенный с тем, чтоб испепелить
разом в прах всех врагов его. Наконец, вдруг, по вдохновению какому-то,
дернул он за снурок, привязанный к локтю извозчика-кучера, остановил карету
и приказал поворотить назад, на Литейную. Дело в том, что господину
Голядкину немедленно понадобилось, для собственного же спокойствия,
вероятно, сказать что-то самое интересное доктору его, Крестьяну Ивановичу.
И хотя с Крестьяном Ивановичем был он знаком с весьма недавнего времени,
именно посетил его всего один раз на прошлой неделе, вследствие кой-каких
надобностей, но ведь доктор, как говорят, что духовник, - скрываться было
бы глупо, а знать пациента - его же обязанность. "Так ли, впрочем, будет
все это, - продолжал наш герой, выходя из кареты у подъезда одного
пятиэтажного дома на Литейной, возле которого приказал остановить свой
экипаж, - так ли будет все это? Прилично ли будет? Кстати ли будет?
Впрочем, ведь что же, - продолжал он, подымаясь на лестницу, переводя дух и
сдерживая биение сердца, имевшего у него привычку биться на всех чужих
лестницах, - что же? ведь я про свое, и предосудительного здесь не
имеется... Скрываться было бы глупо. Я вот таким-то образом и сделаю вид,
что я ничего, а что так, мимоездом... Он увидит, что так тому и следует
быть".
Так рассуждая, господин Голядкин поднялся до второго этажа и
остановился перед квартирою пятого нумера, на дверях которого помещена была
красная медная дощечка с надписью:
К р е с т ь я н И в а н о в и ч Р у т е н ш п и ц,
Д о к т о р М е д и ц и н ы и Х и р у р г и и.
Остановившись, герой наш поспешил придать своей физиономии приличный,
развязный, не без некоторой любезности вид и приготовился дернуть за снурок
колокольчика. Приготовившись дернуть за снурок колокольчика, он немедленно
и довольно кстати рассудил, что не лучше ли завтра и что теперь покамест
надобности большой не имеется. Но так как господин Голядкин услышал вдруг
на лестнице чь
изумлен такой неожиданной встречей и, нагнувшись сколько мог, с величайшим
любопытством и участием стал заглядывать в тот угол кареты, куда герой наш
поспешил было спрятаться. Господин на дрожках был Андрей Филиппович,
начальник отделения в том служебном месте, в котором числился и господин
Голядкин в качестве помощника своего столоначальника. Господин Голядкин,
видя, что Андрей Филиппович узнал его совершенно, что глядит во все глаза и
что спрятаться никак невозможно, покраснел до ушей. "Поклониться иль нет?
Отозваться иль нет? Признаться иль нет? - думал в неописанной тоске наш
герой, - или прикинуться, что не я, а кто-нибудь другой, разительно схожий
со мною, и смотреть как ни в чем не бывало? Именно не я, не я, да и только!
- говорил господин Голядкин, снимая шляпу пред Андреем Филипповичем и не
сводя с него глаз. - Я, я ничего, - шептал он через силу, - я совсем
ничего, это вовсе не я, Андрей Филиппович, это вовсе не я, не я, да и
только". Скоро, однакож, дрожки обогнали карету, и магнетизм
начальниковских взоров прекратился. Однако он все еще краснел,улыбался,
что-то бормотал про себя..."Дурак я был, что не отозвался, - подумал он
наконец, - следовало бы просто на смелую ногу и с откровенностью, не
лишенною благородства: дескать, так и так, Андрей Филиппович, тоже
приглашен на обед, да и только!" Потом, вдруг вспомнив, что срезался, герой
наш вспыхнул как огонь, нахмурил брови и бросил страшный вызывающий взгляд
в передний угол кареты, взгляд так и назначенный с тем, чтоб испепелить
разом в прах всех врагов его. Наконец, вдруг, по вдохновению какому-то,
дернул он за снурок, привязанный к локтю извозчика-кучера, остановил карету
и приказал поворотить назад, на Литейную. Дело в том, что господину
Голядкину немедленно понадобилось, для собственного же спокойствия,
вероятно, сказать что-то самое интересное доктору его, Крестьяну Ивановичу.
И хотя с Крестьяном Ивановичем был он знаком с весьма недавнего времени,
именно посетил его всего один раз на прошлой неделе, вследствие кой-каких
надобностей, но ведь доктор, как говорят, что духовник, - скрываться было
бы глупо, а знать пациента - его же обязанность. "Так ли, впрочем, будет
все это, - продолжал наш герой, выходя из кареты у подъезда одного
пятиэтажного дома на Литейной, возле которого приказал остановить свой
экипаж, - так ли будет все это? Прилично ли будет? Кстати ли будет?
Впрочем, ведь что же, - продолжал он, подымаясь на лестницу, переводя дух и
сдерживая биение сердца, имевшего у него привычку биться на всех чужих
лестницах, - что же? ведь я про свое, и предосудительного здесь не
имеется... Скрываться было бы глупо. Я вот таким-то образом и сделаю вид,
что я ничего, а что так, мимоездом... Он увидит, что так тому и следует
быть".
Так рассуждая, господин Голядкин поднялся до второго этажа и
остановился перед квартирою пятого нумера, на дверях которого помещена была
красная медная дощечка с надписью:
К р е с т ь я н И в а н о в и ч Р у т е н ш п и ц,
Д о к т о р М е д и ц и н ы и Х и р у р г и и.
Остановившись, герой наш поспешил придать своей физиономии приличный,
развязный, не без некоторой любезности вид и приготовился дернуть за снурок
колокольчика. Приготовившись дернуть за снурок колокольчика, он немедленно
и довольно кстати рассудил, что не лучше ли завтра и что теперь покамест
надобности большой не имеется. Но так как господин Голядкин услышал вдруг
на лестнице чь