тника
были бы крайне как рады и прожили бы, наконец, до ста лет и т.д. Скажем
все, наконец: господин Голядкин даже начинал немного раскаиваться, что
вступился за себя и за право свое и тут же получил за то неприятность.
"Покорись он, - думал господин Голядкин, - скажи, что пошутил, - простил бы
ему, даже более простил бы ему, только бы в этом громко признался. Но, как
ветошку, себя затирать я не дам. И не таким людям не давал я себя затирать,
тем более не позволю покуситься на это человеку развращенному. Я не
ветошка; я, сударь мой, не ветошка!" Одним словом, герой наш решился. "Сами
вы, сударь вы мой, виноваты!" Решился же он протестовать, и протестовать
всеми силами, до последней возможности. Такой уж был человек! Позволить
обидеть себя он никак не мог согласиться, а тем более дозволить себя
затереть, как ветошку, и, наконец, дозволить это совсем развращенному
человеку. Не спорим, впрочем, не спорим. Может быть, если б кто захотел,
если б уж кому, например, вот так непременно захотелось обратить в ветошку
господина Голядкина, то и обратил бы, обратил бы без сопротивления и
безнаказанно (господин Голядкин сам в иной раз это чувствовал), и вышла бы
ветошка, а не Голядкин, - так, подлая, грязная бы вышла ветошка, но
ветошка-то эта была бы не простая, ветошка эта была бы с амбицией,
ветошка-то эта была бы с одушевлением и чувствами, хотя бы и с безответной
амбицией и с безответными чувствами и - далеко в грязных складках этой
ветошки скрытыми, но все-таки с чувствами...
Часы длились невероятно долго; наконец пробило четыре. Спустя немного
все встали и вслед за начальником двинулись к себе, по домам. Господин
Голядкин вмешался в толпу; глаз его не дремал и не упускал кого нужно из
виду. Наконец наш герой увидал, что приятель его побежал к канцелярским
сторожам, раздававшим шинели, и, по подлому обыкновению своему, юлит около
них в ожидании своей. Минута была решительная. Кое-как протеснился господин
Голядкин сквозь толпу и, не желая отставать, тоже захлопотал о шинели. Но
шинель подалась сперва приятелю и другу господина Голядкина, затем что и
здесь успел он по-своему подбиться, приласкаться, нашептать и наподличать.
Накинув шинель, господин Голядкин-младший иронически взглянул на
господина Голядкина-старшего, действуя, таким образом, открыто и дерзко ему
в пику, потом, с свойственною ему наглостью, осмотрелся кругом, посеменил
окончательно, - вероятно чтоб оставить выгодное по себе впечатление, -
около чиновников, сказал словцо одному, пошептался о чем-то с другим,
почтительно полизался с третьим, адресовал улыбочку четвертому, дал руку
пятому и весело юркнул вниз по лестнице. Господин Голядкин-старший за ним
и, к неописанному своему удовольствию, таки нагнал его на последней
ступеньке и схватил за воротник его шинели. Казалось, что господин
Голядкин-младший немного оторопел и посмотрел кругом с потерянным видом.
- Как понимать мне вас? - прошептал он наконец слабым голосом
господину Голядкину.
- Милостивый государь, если вы только благородный человек, то надеюсь,
что вспомните про вчерашние дружеские наши сношения, - проговорил наш
герой.
- А, да. Ну, что ж? хорошо ли вы почивали-с?
Бешенство отняло на минуту язык у господина Голядкина-старшего.
- Я-то почивал хорошо-с... Но позвольте же и вам сказать, милостивый
мой государь, что игра ваша крайне запутана...
- Кто это говорит? Это враги мои говорят, - отвечал отрывисто тот, кто
называл себя господ
были бы крайне как рады и прожили бы, наконец, до ста лет и т.д. Скажем
все, наконец: господин Голядкин даже начинал немного раскаиваться, что
вступился за себя и за право свое и тут же получил за то неприятность.
"Покорись он, - думал господин Голядкин, - скажи, что пошутил, - простил бы
ему, даже более простил бы ему, только бы в этом громко признался. Но, как
ветошку, себя затирать я не дам. И не таким людям не давал я себя затирать,
тем более не позволю покуситься на это человеку развращенному. Я не
ветошка; я, сударь мой, не ветошка!" Одним словом, герой наш решился. "Сами
вы, сударь вы мой, виноваты!" Решился же он протестовать, и протестовать
всеми силами, до последней возможности. Такой уж был человек! Позволить
обидеть себя он никак не мог согласиться, а тем более дозволить себя
затереть, как ветошку, и, наконец, дозволить это совсем развращенному
человеку. Не спорим, впрочем, не спорим. Может быть, если б кто захотел,
если б уж кому, например, вот так непременно захотелось обратить в ветошку
господина Голядкина, то и обратил бы, обратил бы без сопротивления и
безнаказанно (господин Голядкин сам в иной раз это чувствовал), и вышла бы
ветошка, а не Голядкин, - так, подлая, грязная бы вышла ветошка, но
ветошка-то эта была бы не простая, ветошка эта была бы с амбицией,
ветошка-то эта была бы с одушевлением и чувствами, хотя бы и с безответной
амбицией и с безответными чувствами и - далеко в грязных складках этой
ветошки скрытыми, но все-таки с чувствами...
Часы длились невероятно долго; наконец пробило четыре. Спустя немного
все встали и вслед за начальником двинулись к себе, по домам. Господин
Голядкин вмешался в толпу; глаз его не дремал и не упускал кого нужно из
виду. Наконец наш герой увидал, что приятель его побежал к канцелярским
сторожам, раздававшим шинели, и, по подлому обыкновению своему, юлит около
них в ожидании своей. Минута была решительная. Кое-как протеснился господин
Голядкин сквозь толпу и, не желая отставать, тоже захлопотал о шинели. Но
шинель подалась сперва приятелю и другу господина Голядкина, затем что и
здесь успел он по-своему подбиться, приласкаться, нашептать и наподличать.
Накинув шинель, господин Голядкин-младший иронически взглянул на
господина Голядкина-старшего, действуя, таким образом, открыто и дерзко ему
в пику, потом, с свойственною ему наглостью, осмотрелся кругом, посеменил
окончательно, - вероятно чтоб оставить выгодное по себе впечатление, -
около чиновников, сказал словцо одному, пошептался о чем-то с другим,
почтительно полизался с третьим, адресовал улыбочку четвертому, дал руку
пятому и весело юркнул вниз по лестнице. Господин Голядкин-старший за ним
и, к неописанному своему удовольствию, таки нагнал его на последней
ступеньке и схватил за воротник его шинели. Казалось, что господин
Голядкин-младший немного оторопел и посмотрел кругом с потерянным видом.
- Как понимать мне вас? - прошептал он наконец слабым голосом
господину Голядкину.
- Милостивый государь, если вы только благородный человек, то надеюсь,
что вспомните про вчерашние дружеские наши сношения, - проговорил наш
герой.
- А, да. Ну, что ж? хорошо ли вы почивали-с?
Бешенство отняло на минуту язык у господина Голядкина-старшего.
- Я-то почивал хорошо-с... Но позвольте же и вам сказать, милостивый
мой государь, что игра ваша крайне запутана...
- Кто это говорит? Это враги мои говорят, - отвечал отрывисто тот, кто
называл себя господ