Отчего же и
не выждать? И сам Виллель выжидал. "Да что тут Виллель! - думал господин
Голядкин,- Какой тут Виллель? Вот как бы мне теперь, того... взять да и
проникнуть?.. Эх ты, фигурант ты этакой! - сказал господин Голядкин,
ущипнув себя окоченевшей рукою за окоченевшую щеку, - дурашка ты этакой,
Голядка ты этакой,- фамилия твоя такая!.." Впрочем, это ласкательство
собственной особе своей в настоящую минуту было лишь так себе, мимоходом,
без всякой видимой цели. Вот было он сунулся и подался вперед; минута
настала; буфетная опустела, и в ней нет никого; господин Голядкин видел все
это в окошко; в два шага очутился он у двери и уже стал отворять ее. "Идти
или нет? Ну, идти или нет? Пойду... отчего ж не пойти? Смелому дорога
везде!" - Обнадежив себя таким образом, герой наш вдруг и совсем неожиданно
ретировался за ширмы. "Нет, - думал он, - а ну как войдет кто-нибудь? Так и
есть, вошли; чего ж я зевал, когда народу не было? Этак бы взять да и
проникнуть!.. Нет, уж что проникнуть, когда характер у человека такой! Эка
ведь тенденция подлая! Струсил, как курица. Струсить-то наше дело, вот оно
что! Нагадить-то всегда наше дело: об этом вы нас и не спрашивайте. Вот и
стой здесь, как чурбан, да и только! Дома бы чаю теперь выпить чашечку...
Оно бы и приятно этак было выпить бы чашечку. Позже прийти, так Петрушка
будет, пожалуй ворчать. Не пойти ли домой? Черти бы взяли все это! Иду, да
и только!" Разрешив таким образом свое положение, господин Голядкин быстро
подался вперед, словно пружину какую кто тронул в нем; с двух шагов
очутился в буфетной, сбросив шинель, снял свою шляпу, поспешно сунул это
все в угол, оправился и огладился; потом... потом двинулся в чайную, из
чайной юркнул еще в другую комнату, скользнул почти незаметно между
вошедшими в азарт игроками; потом... потом... тут господин Голядкин позабыл
все, что вокруг него делается, и прямо, как снег на голову, явился в
танцевальную залу.
Как нарочно в это время не танцевали. Дамы гуляли по зале живописными
группами. Мужчины сбивались в кружок или шныряли по комнате, ангажируя дам.
Господин Голядкин не замечал этого ничего. Видел он только Клару
Олсуфьевну; возле нее Андрея Филипповича, потом Владимира Семеновича, да
еще двух или трех офицеров, да еще двух или трех молодых людей, тоже весьма
интересных, подающих или уже осуществивших, как можно было по первому
взгляду судить, кое-какие надежды... Видел он и еще кой-кого. Или нет; он
уже никого не видел, ни на кого не глядел... а двигаемый тою же самой
пружиной, посредством которой вскочил на чужой бал непрошенный, подался
вперед, потом и еще вперед, и еще вперед; наткнулся мимоходом на какого-то
советника, отдавил ему ногу; кстати уже наступил на платье одной почтенной
старушки и немного порвал его, толкнул человека с подносом, толкнул и еще
кой-кого и, не заметив всего этого, или, лучше сказать, заметив, но уж так,
заодно, не глядя ни на кого, пробираясь все далее и далее вперед, вдруг
очутился перед самой Кларой Олсуфьевной. Без всякого сомнения, глазком не
мигнув, он с величайшим бы удовольствием провалился в эту минуту сквозь
землю; но, что сделано было, того не воротишь... ведь уж никак не воротишь.
Что же было делать? "Не удастся - держись, а удастся - крепись. Господин
Голядкин, уж разумеется, был не интригант и лощить паркет сапогами не
мастер..." Так уж случилось. К тому же и иезуиты как-то тут подмешались...
Но не до них, впрочем, было господину Голядкину! Все, что ходило, ш
не выждать? И сам Виллель выжидал. "Да что тут Виллель! - думал господин
Голядкин,- Какой тут Виллель? Вот как бы мне теперь, того... взять да и
проникнуть?.. Эх ты, фигурант ты этакой! - сказал господин Голядкин,
ущипнув себя окоченевшей рукою за окоченевшую щеку, - дурашка ты этакой,
Голядка ты этакой,- фамилия твоя такая!.." Впрочем, это ласкательство
собственной особе своей в настоящую минуту было лишь так себе, мимоходом,
без всякой видимой цели. Вот было он сунулся и подался вперед; минута
настала; буфетная опустела, и в ней нет никого; господин Голядкин видел все
это в окошко; в два шага очутился он у двери и уже стал отворять ее. "Идти
или нет? Ну, идти или нет? Пойду... отчего ж не пойти? Смелому дорога
везде!" - Обнадежив себя таким образом, герой наш вдруг и совсем неожиданно
ретировался за ширмы. "Нет, - думал он, - а ну как войдет кто-нибудь? Так и
есть, вошли; чего ж я зевал, когда народу не было? Этак бы взять да и
проникнуть!.. Нет, уж что проникнуть, когда характер у человека такой! Эка
ведь тенденция подлая! Струсил, как курица. Струсить-то наше дело, вот оно
что! Нагадить-то всегда наше дело: об этом вы нас и не спрашивайте. Вот и
стой здесь, как чурбан, да и только! Дома бы чаю теперь выпить чашечку...
Оно бы и приятно этак было выпить бы чашечку. Позже прийти, так Петрушка
будет, пожалуй ворчать. Не пойти ли домой? Черти бы взяли все это! Иду, да
и только!" Разрешив таким образом свое положение, господин Голядкин быстро
подался вперед, словно пружину какую кто тронул в нем; с двух шагов
очутился в буфетной, сбросив шинель, снял свою шляпу, поспешно сунул это
все в угол, оправился и огладился; потом... потом двинулся в чайную, из
чайной юркнул еще в другую комнату, скользнул почти незаметно между
вошедшими в азарт игроками; потом... потом... тут господин Голядкин позабыл
все, что вокруг него делается, и прямо, как снег на голову, явился в
танцевальную залу.
Как нарочно в это время не танцевали. Дамы гуляли по зале живописными
группами. Мужчины сбивались в кружок или шныряли по комнате, ангажируя дам.
Господин Голядкин не замечал этого ничего. Видел он только Клару
Олсуфьевну; возле нее Андрея Филипповича, потом Владимира Семеновича, да
еще двух или трех офицеров, да еще двух или трех молодых людей, тоже весьма
интересных, подающих или уже осуществивших, как можно было по первому
взгляду судить, кое-какие надежды... Видел он и еще кой-кого. Или нет; он
уже никого не видел, ни на кого не глядел... а двигаемый тою же самой
пружиной, посредством которой вскочил на чужой бал непрошенный, подался
вперед, потом и еще вперед, и еще вперед; наткнулся мимоходом на какого-то
советника, отдавил ему ногу; кстати уже наступил на платье одной почтенной
старушки и немного порвал его, толкнул человека с подносом, толкнул и еще
кой-кого и, не заметив всего этого, или, лучше сказать, заметив, но уж так,
заодно, не глядя ни на кого, пробираясь все далее и далее вперед, вдруг
очутился перед самой Кларой Олсуфьевной. Без всякого сомнения, глазком не
мигнув, он с величайшим бы удовольствием провалился в эту минуту сквозь
землю; но, что сделано было, того не воротишь... ведь уж никак не воротишь.
Что же было делать? "Не удастся - держись, а удастся - крепись. Господин
Голядкин, уж разумеется, был не интригант и лощить паркет сапогами не
мастер..." Так уж случилось. К тому же и иезуиты как-то тут подмешались...
Но не до них, впрочем, было господину Голядкину! Все, что ходило, ш