учил Вельчанинов.
Он вдруг громко и охотно заговорил, схватив первую попавшуюся мысль, и
не прошло еще пяти минут, как он уже овладел вниманием всех бывших в
гостиной. Он великолепно изучил искусство болтать в светском обществе, то
есть искусство казаться совершенно простодушным и показывать в то же время
вид, что и слушателей своих считает за таких же простодушных, как сам,
людей. Чрезвычайно натурально мог прикинуться он, когда надо, веселейшим и
счастливейшим человеком. Очень ловко умел тоже вставить между словами
острое и задирающее словцо, веселый намек, смешной каламбур, но совершенно
как бы невзначай, как бы и не замечая, - тогда как и острота, и каламбур, и
самый-то разговор, может быть, давным-давно уже были заготовлены и заучены
и уже не раз употреблялись. Но в настоящую минуту к его искусству
присоединилась и сама природа: он чувствовал, что настроен, что его что-то
влечет; чувствовал в себе полнейшую и победительную уверенность, что через
несколько минут все эти глаза будут обращены на него, все эти люди будут
слушать только его одного, говорить только с ним, смеяться только тому, что
он скажет. И действительно, вскоре послышался смех, мало-помалу в разговор
ввязались и другие, - а он в совершенстве овладел умением затягивать в
разговор и других, - раздавались уже по три и по четыре говорившие голоса
разом. Скучное и усталое. лицо госпожи Захлебининой озарилось почти
радостью; то же было и с Катериной Федосеевной, которая слушала и смотрела
как очарованная. Надя зорко вглядывалась в него исподлобья; заметно было,
что она против него уже предубеждена. Это еще более подожгло Вельчанинова.
"Злая" Марья Никитишна сумела-таки ввернуть в разговор одну довольно
чувствительную колкость на его счет; она выдумала и утверждала, что будто
бы Павел Павлович отрекомендовал его здесь вчера своим другом детства, и
таким образом прибавляла к его годам, ясно намекнув на это, целых семь лет
лишних. Но и злой Марье Никитишне он понравился. Павел Павлович решительно
был озадачен. Он, конечно, имел понятие о средствах, которыми обладает его
друг, и вначале даже был рад его успеху, сам подхихикивал и вмешивался в
разговор; но почему-то он мало-помалу стал впадать как бы в раздумье, даже,
наконец, в уныние, что ясно выражалось в его встревоженной физиономии.
- Ну, вы такой гость, которого и занимать не надо, - весело порешил
наконец старик Захлебинин, вставая со стула, чтобы отправиться к себе
наверх, где у него, несмотря на праздничный день, уже приготовлено было
несколько деловых бумаг для просмотру, - а ведь, представьте, я вас считал
самым мрачным ипохондриком из всех молодых людей. Вот как ошибаешься!
В зале стоял рояль; Вельчанинов спросил, кто занимается музыкой, и
вдруг обратился к Наде.
- А вы, кажется, поете?
- Кто вам сказал? - отрезала Надя.
- Павел Павлович говорил давеча.
- Неправда; я только на смех пою; у меня и голосу нет.
- Да и у меня голосу нет, а пою же.
- Так вы споете нам? Ну так и я вам спою, - сверкнула глазками Надя, -
только не теперь, а после обеда. Я терпеть не могу музыки, - прибавила она,
- надоели эти фортопьяны; у нас ведь с утра до ночи все играют и поют -
одна Катя чего стоит.
Вельчанинов тотчас привязался к слову, и оказалось, что Катерина
Федосеевна одна из всех серьезно занимается на фортепьяно. Он тотчас к ней
обратился с просьбой сыграть. Всем, видимо, стало приятно, что он обратился
к Кате
Он вдруг громко и охотно заговорил, схватив первую попавшуюся мысль, и
не прошло еще пяти минут, как он уже овладел вниманием всех бывших в
гостиной. Он великолепно изучил искусство болтать в светском обществе, то
есть искусство казаться совершенно простодушным и показывать в то же время
вид, что и слушателей своих считает за таких же простодушных, как сам,
людей. Чрезвычайно натурально мог прикинуться он, когда надо, веселейшим и
счастливейшим человеком. Очень ловко умел тоже вставить между словами
острое и задирающее словцо, веселый намек, смешной каламбур, но совершенно
как бы невзначай, как бы и не замечая, - тогда как и острота, и каламбур, и
самый-то разговор, может быть, давным-давно уже были заготовлены и заучены
и уже не раз употреблялись. Но в настоящую минуту к его искусству
присоединилась и сама природа: он чувствовал, что настроен, что его что-то
влечет; чувствовал в себе полнейшую и победительную уверенность, что через
несколько минут все эти глаза будут обращены на него, все эти люди будут
слушать только его одного, говорить только с ним, смеяться только тому, что
он скажет. И действительно, вскоре послышался смех, мало-помалу в разговор
ввязались и другие, - а он в совершенстве овладел умением затягивать в
разговор и других, - раздавались уже по три и по четыре говорившие голоса
разом. Скучное и усталое. лицо госпожи Захлебининой озарилось почти
радостью; то же было и с Катериной Федосеевной, которая слушала и смотрела
как очарованная. Надя зорко вглядывалась в него исподлобья; заметно было,
что она против него уже предубеждена. Это еще более подожгло Вельчанинова.
"Злая" Марья Никитишна сумела-таки ввернуть в разговор одну довольно
чувствительную колкость на его счет; она выдумала и утверждала, что будто
бы Павел Павлович отрекомендовал его здесь вчера своим другом детства, и
таким образом прибавляла к его годам, ясно намекнув на это, целых семь лет
лишних. Но и злой Марье Никитишне он понравился. Павел Павлович решительно
был озадачен. Он, конечно, имел понятие о средствах, которыми обладает его
друг, и вначале даже был рад его успеху, сам подхихикивал и вмешивался в
разговор; но почему-то он мало-помалу стал впадать как бы в раздумье, даже,
наконец, в уныние, что ясно выражалось в его встревоженной физиономии.
- Ну, вы такой гость, которого и занимать не надо, - весело порешил
наконец старик Захлебинин, вставая со стула, чтобы отправиться к себе
наверх, где у него, несмотря на праздничный день, уже приготовлено было
несколько деловых бумаг для просмотру, - а ведь, представьте, я вас считал
самым мрачным ипохондриком из всех молодых людей. Вот как ошибаешься!
В зале стоял рояль; Вельчанинов спросил, кто занимается музыкой, и
вдруг обратился к Наде.
- А вы, кажется, поете?
- Кто вам сказал? - отрезала Надя.
- Павел Павлович говорил давеча.
- Неправда; я только на смех пою; у меня и голосу нет.
- Да и у меня голосу нет, а пою же.
- Так вы споете нам? Ну так и я вам спою, - сверкнула глазками Надя, -
только не теперь, а после обеда. Я терпеть не могу музыки, - прибавила она,
- надоели эти фортопьяны; у нас ведь с утра до ночи все играют и поют -
одна Катя чего стоит.
Вельчанинов тотчас привязался к слову, и оказалось, что Катерина
Федосеевна одна из всех серьезно занимается на фортепьяно. Он тотчас к ней
обратился с просьбой сыграть. Всем, видимо, стало приятно, что он обратился
к Кате