В пословицы вечером будут играть, - вдруг конфиденциально шепнула
Вельчанинову одна подружка, которую он до сих пор едва даже заметил и ни
слова еще с нею не выговорил, - вечером над Павлом Павловичем все станут
смеяться, так и вы тоже.
- Ах, как хорошо, что вы приехали, а то у нас все так скучно, -
дружески проговорила ему другая подружка, которую он уже и совсем до сих
пор не заметил, бог знает вдруг откуда явившаяся, рыженькая, с веснушками и
с ужасно смешно разгоревшимся от ходьбы и от жару лицом.
Беспокойство Павла Павловича возрастало все более и более. В саду под
конец Вельчанинов совершенно уже успел сойтись с Надей; она уже не
выглядывала, как давеча, исподлобья и отложила, кажется, мысль его
осматривать подробнее, а хохотала, прыгала, взвизгивала и раза два даже
схватила его за руку; она была счастлива ужасно, на Павла же Павловича
продолжала не обращать ни малейшего внимания, как бы не замечая его.
Вельчанинов убедился, что существует положительный заговор против Павла
Павловича; Надя с толпой девушек отвлекала Вельчанинова в одну сторону, а
другие подружки под разными предлогами заманивали Павла Павловича в другую;
но тот вырывался и тотчас же опрометью прибегал прямо к ним, то есть к
Вельчанинову и Наде, и вдруг вставлял свою лысую и беспокойно
подслушивающую голову между ними. Под конец он уже даже и не стеснялся;
наивность его жестов и движений была иногда удивительная. Не мог не
обратить еще раз особенного внимания Вельчанинов и на Катерину Федосеевну;
ей, конечно, уже стало ясно теперь, что он вовсе не для нее приехал, а
слишком уже заинтересовался Надей; но лицо ее было так же мило и
благодушно, как давеча. Она, казалось, уже тем одним была счастлива, что
находится тоже подле них и слушает то, что говорит новый гость; сама же,
бедненькая, никак не умела ловко вмешаться в разговор.
- А какая славная у вас сестрица Катерина Федосеевна! - сказал
Вельчанинов вдруг потихоньку Наде.
- Катя-то! Да добрее разве может быть душа, как у ней? Наш общий
ангел, я в нее влюблена, - отвечала та восторженно.
Настал наконец и обед в пять часов, и тоже очень заметно было, что
обед устроен не по-обыкновенному, а нарочно для гостя. Явилось два-три
кушанья, очевидно прибавочные к обычному столу, довольно мудреные, а одно
из них так и совсем какое-то странное, так что его и назвать никто бы не
мог. Кроме обыкновенных столовых вин, появилась тоже, очевидно, придуманная
для гостя бутылка токайского; под конец обеда для чего-то подали и
шампанское. Старик Захлебинин, выпив лишнюю рюмку, был в самом благодушном
настроении и готов был смеяться всему, что говорил Вельчанинов. Кончилось
тем, что Павел Павлович наконец не выдержал: увлекшись соревнованием, он
вдруг задумал тоже сказать какой-нибудь каламбур и сказал: на конце стола,
где он сидел подле m-me Захлебининой, послышался вдруг громкий смех
обрадовавшихся девиц.
- Папаша, папаша! Павел Павлович тоже каламбур сказал, - кричали две
средние Захлебинины в один голос, - он говорит, что мы "девицы, на которых
нужно дивиться..."
- А, и он каламбурит! Ну, какой же он сказал каламбур? - степенным
голосом отозвался старик, покровительственно обращаясь к Павлу Павловичу и
заранее улыбаясь ожидаемому каламбуру.
- Да вот же он и говорит, что мы "девицы, на которых нужно дивиться".
- Д-да! Ну так что ж? - старик все еще не понимал и еще добродушнее
улыбался в ожидании.
- Ах, папаша,
Вельчанинову одна подружка, которую он до сих пор едва даже заметил и ни
слова еще с нею не выговорил, - вечером над Павлом Павловичем все станут
смеяться, так и вы тоже.
- Ах, как хорошо, что вы приехали, а то у нас все так скучно, -
дружески проговорила ему другая подружка, которую он уже и совсем до сих
пор не заметил, бог знает вдруг откуда явившаяся, рыженькая, с веснушками и
с ужасно смешно разгоревшимся от ходьбы и от жару лицом.
Беспокойство Павла Павловича возрастало все более и более. В саду под
конец Вельчанинов совершенно уже успел сойтись с Надей; она уже не
выглядывала, как давеча, исподлобья и отложила, кажется, мысль его
осматривать подробнее, а хохотала, прыгала, взвизгивала и раза два даже
схватила его за руку; она была счастлива ужасно, на Павла же Павловича
продолжала не обращать ни малейшего внимания, как бы не замечая его.
Вельчанинов убедился, что существует положительный заговор против Павла
Павловича; Надя с толпой девушек отвлекала Вельчанинова в одну сторону, а
другие подружки под разными предлогами заманивали Павла Павловича в другую;
но тот вырывался и тотчас же опрометью прибегал прямо к ним, то есть к
Вельчанинову и Наде, и вдруг вставлял свою лысую и беспокойно
подслушивающую голову между ними. Под конец он уже даже и не стеснялся;
наивность его жестов и движений была иногда удивительная. Не мог не
обратить еще раз особенного внимания Вельчанинов и на Катерину Федосеевну;
ей, конечно, уже стало ясно теперь, что он вовсе не для нее приехал, а
слишком уже заинтересовался Надей; но лицо ее было так же мило и
благодушно, как давеча. Она, казалось, уже тем одним была счастлива, что
находится тоже подле них и слушает то, что говорит новый гость; сама же,
бедненькая, никак не умела ловко вмешаться в разговор.
- А какая славная у вас сестрица Катерина Федосеевна! - сказал
Вельчанинов вдруг потихоньку Наде.
- Катя-то! Да добрее разве может быть душа, как у ней? Наш общий
ангел, я в нее влюблена, - отвечала та восторженно.
Настал наконец и обед в пять часов, и тоже очень заметно было, что
обед устроен не по-обыкновенному, а нарочно для гостя. Явилось два-три
кушанья, очевидно прибавочные к обычному столу, довольно мудреные, а одно
из них так и совсем какое-то странное, так что его и назвать никто бы не
мог. Кроме обыкновенных столовых вин, появилась тоже, очевидно, придуманная
для гостя бутылка токайского; под конец обеда для чего-то подали и
шампанское. Старик Захлебинин, выпив лишнюю рюмку, был в самом благодушном
настроении и готов был смеяться всему, что говорил Вельчанинов. Кончилось
тем, что Павел Павлович наконец не выдержал: увлекшись соревнованием, он
вдруг задумал тоже сказать какой-нибудь каламбур и сказал: на конце стола,
где он сидел подле m-me Захлебининой, послышался вдруг громкий смех
обрадовавшихся девиц.
- Папаша, папаша! Павел Павлович тоже каламбур сказал, - кричали две
средние Захлебинины в один голос, - он говорит, что мы "девицы, на которых
нужно дивиться..."
- А, и он каламбурит! Ну, какой же он сказал каламбур? - степенным
голосом отозвался старик, покровительственно обращаясь к Павлу Павловичу и
заранее улыбаясь ожидаемому каламбуру.
- Да вот же он и говорит, что мы "девицы, на которых нужно дивиться".
- Д-да! Ну так что ж? - старик все еще не понимал и еще добродушнее
улыбался в ожидании.
- Ах, папаша,