ца она больше любила, чем
мамашу, потому что он всегда прежде ее больше любил, а мамаша прежде ее
меньше любила; но что когда мамаша умирала, то очень ее целовала и плакала,
когда все вышли из комнаты и они остались вдвоем... и что она теперь ее
больше всех любит, больше всех, всех на свете, и каждую ночь больше всех
любит ее. Но девочка была действительно гордая: спохватившись о том, что
она проговорилась, она вдруг опять замкнулась и примолкла; даже с
ненавистью взглянула на Вельчанинова, заставившего ее проговориться. Под
конец пути истерическое состояние ее почти прошло, но она стала ужасно
задумчива и смотрела как дикарка, угрюмо, с мрачным, предрешенным
упорством. Что же касается до того, что ее везут теперь в незнакомый дом, в
котором она никогда не бывала, то это, кажется, мало ее покамест смущало.
Мучило ее другое, это видел Вельчанинов; он угадывал, что ей стыдно его,
что ей именно стыдно того, что отец так легко ее с ним отпустил, как будто
бросил ее ему на руки.
"Она больна, - думал он, - может быть, очень; ее измучили... О пьяная,
подлая тварь! Я теперь понимаю его!" Он торопил кучера; он надеялся на
дачу, на воздух, на сад, на детей, на новую, незнакомую ей жизнь, а там,
потом... Но в том, что будет после, он уже не сомневался нисколько; там
были полные, ясные надежды. Об одном только он знал совершенно: что никогда
еще он не испытывал того, что ощущает теперь, и что это останется при нем
на всю его жизнь! "Вот цель, вот жизнь!" - думал он восторженно.
Много мелькало в нем теперь мыслей, но он не останавливался на них и
упорно избегал подробностей: без подробностей все становилось ясно, все
было нерушимо. Главный план его сложился сам собою: "Можно будет
подействовать на этого мерзавца, - мечтал он, - соединенными силами, и он
оставит в Петербурге у Погорельцевых Лизу, хотя сначала только на время, на
срок, и уедет один; а Лиза останется мне; вот и все, чего же тут более?
И... и, конечно, он сам этого желает; иначе зачем бы ему ее мучить".
Наконец приехали. Дача Погорельцевых была действительно прелестное
местечко; встретила их прежде всех шумная ватага детей, высыпавшая на
крыльцо дачи. Вельчанинов уже слишком давно тут не был, и радость детей
была неистовая: его любили. Постарше тотчас же закричали ему, прежде чем он
вышел из коляски:
- А что процесс, что ваш процесс? - Это подхватили и самые маленькие и
со смехом визжали вслед за старшими. Его здесь дразнили процессом. Но,
увидев Лизу, тотчас же окружили ее и стали ее рассматривать с молчаливым и
пристальным детским любопытством. Вышла Клавдия Петровна, а за нею ее муж.
И она и муж ее тоже начали, с первого слова и смеясь, вопросом о процессе.
Клавдия Петровна была дама лет тридцати семи, полная и еще красивая
брюнетка, с свежим и румяным лицом. Муж ее был лет пятидесяти пяти, человек
умный и хитрый, но добряк прежде всего. Их дом был в полном смысле "родной
угол" для Вельчанинова, как сам он выражался. Но тут скрывалось еще особое
обстоятельство: лет двадцать назад эта Клавдия Петровна чуть было не вышла
замуж за Вельчанинова, тогда еще почти мальчика, еще студента. Любовь была
первая, пылкая, смешная и прекрасная. Кончилось, однако же, тем, что она
вышла за Погорельцева. Лет через пять опять встретились, и все кончилось
ясной и тихою дружбой. Осталась навсегда какая-то теплота в их отношениях,
какой-то особенный свет, озарявший эти отношения. Тут все было чисто и
безупречно в воспоминаниях Ве
мамашу, потому что он всегда прежде ее больше любил, а мамаша прежде ее
меньше любила; но что когда мамаша умирала, то очень ее целовала и плакала,
когда все вышли из комнаты и они остались вдвоем... и что она теперь ее
больше всех любит, больше всех, всех на свете, и каждую ночь больше всех
любит ее. Но девочка была действительно гордая: спохватившись о том, что
она проговорилась, она вдруг опять замкнулась и примолкла; даже с
ненавистью взглянула на Вельчанинова, заставившего ее проговориться. Под
конец пути истерическое состояние ее почти прошло, но она стала ужасно
задумчива и смотрела как дикарка, угрюмо, с мрачным, предрешенным
упорством. Что же касается до того, что ее везут теперь в незнакомый дом, в
котором она никогда не бывала, то это, кажется, мало ее покамест смущало.
Мучило ее другое, это видел Вельчанинов; он угадывал, что ей стыдно его,
что ей именно стыдно того, что отец так легко ее с ним отпустил, как будто
бросил ее ему на руки.
"Она больна, - думал он, - может быть, очень; ее измучили... О пьяная,
подлая тварь! Я теперь понимаю его!" Он торопил кучера; он надеялся на
дачу, на воздух, на сад, на детей, на новую, незнакомую ей жизнь, а там,
потом... Но в том, что будет после, он уже не сомневался нисколько; там
были полные, ясные надежды. Об одном только он знал совершенно: что никогда
еще он не испытывал того, что ощущает теперь, и что это останется при нем
на всю его жизнь! "Вот цель, вот жизнь!" - думал он восторженно.
Много мелькало в нем теперь мыслей, но он не останавливался на них и
упорно избегал подробностей: без подробностей все становилось ясно, все
было нерушимо. Главный план его сложился сам собою: "Можно будет
подействовать на этого мерзавца, - мечтал он, - соединенными силами, и он
оставит в Петербурге у Погорельцевых Лизу, хотя сначала только на время, на
срок, и уедет один; а Лиза останется мне; вот и все, чего же тут более?
И... и, конечно, он сам этого желает; иначе зачем бы ему ее мучить".
Наконец приехали. Дача Погорельцевых была действительно прелестное
местечко; встретила их прежде всех шумная ватага детей, высыпавшая на
крыльцо дачи. Вельчанинов уже слишком давно тут не был, и радость детей
была неистовая: его любили. Постарше тотчас же закричали ему, прежде чем он
вышел из коляски:
- А что процесс, что ваш процесс? - Это подхватили и самые маленькие и
со смехом визжали вслед за старшими. Его здесь дразнили процессом. Но,
увидев Лизу, тотчас же окружили ее и стали ее рассматривать с молчаливым и
пристальным детским любопытством. Вышла Клавдия Петровна, а за нею ее муж.
И она и муж ее тоже начали, с первого слова и смеясь, вопросом о процессе.
Клавдия Петровна была дама лет тридцати семи, полная и еще красивая
брюнетка, с свежим и румяным лицом. Муж ее был лет пятидесяти пяти, человек
умный и хитрый, но добряк прежде всего. Их дом был в полном смысле "родной
угол" для Вельчанинова, как сам он выражался. Но тут скрывалось еще особое
обстоятельство: лет двадцать назад эта Клавдия Петровна чуть было не вышла
замуж за Вельчанинова, тогда еще почти мальчика, еще студента. Любовь была
первая, пылкая, смешная и прекрасная. Кончилось, однако же, тем, что она
вышла за Погорельцева. Лет через пять опять встретились, и все кончилось
ясной и тихою дружбой. Осталась навсегда какая-то теплота в их отношениях,
какой-то особенный свет, озарявший эти отношения. Тут все было чисто и
безупречно в воспоминаниях Ве