еть меня не за что, я знаю. Но все-таки
ты пожалей меня, пестрая корова. Если меня не пожалеешь ты, этого не сделает никто
в мире. И ты, земля, посмотри на меня, содрогнись от ужаса и дай мне нефти, за
которую я получу немного денег. Потому что потерять Образ Божий, стать волком и
не иметь денег - невыносимо и немыслимо, и такого не допустит Господь, от
которого я отрекся..."
Зов был полон странной, завораживающей силы и искренности: Михалыча не было жалко,
но его претензия звучала вполне обоснованно по всем центральным понятиям русской жизни.
Он, если можно так выразиться, не требовал от мира ничего чрезмерного, все было логично и в
рамках принятых в России метафизических приличий. Но с черепом, на который я смотрела в
бинокль, ничего не происходило.
Михалыч выл еще минут десять, примерно в том же смысловом ключе. Иногда его вой
делался жалобным, иногда угрожающим - страшновато становилась даже мне. Но все
оставалось по-прежнему. Я, впрочем, не знала, что должно случиться и должно ли вообще - я
ждала этого, поскольку Александр велел мне смотреть на череп. Но по коротким репликам,
которыми Александр обменялся с военным, стало ясно, что Михалыча постигла неудача.
Может быть, ее причиной была некоторая химическая ненатуральность в его вое. Сначала
она не ощущалась, но чем дольше он выл, тем сильнее я ее чувствовала, и под конец его партии
дошло до того, что в основании моего горла сгустился неприятный комок.
Вой оборвался, я опустила бинокль и увидела, что волка на вершине холма больше нет.
Вместо него там стоял на четвереньках Михалыч. Он был отчетливо виден в свете фар - до
последней складочки на шинели. Его лицо, несмотря на холод, покрывали крупные капли пота.
Встав на ноги, он поплелся вниз.
- Ну? - спросил он, добравшись до нас.
Военный поднес к уху рацию, послушал немного и опустил ее.
- Без изменений, - сказал он.
- Потому что пятый раз уже этот пласт разводим - сказал Михалыч. - По второму разу
у меня всегда получается. И по третьему почти всегда. Но по пятому... Как-то непонятно уже, о
чем тут выть.
- Мужики, надо придумывать, - озабоченно сказал военный. - По отрасли почти все
скважины на четвертом цикле. Если на пятый не выйдем, атлантисты из нас за два года
бантустан сделают. Александр, есть идеи?
Александр встал с места.
- Сейчас узнаем, - сказал он, встал и посмотрел на череп прищуренным взглядом,
прикидывая расстояние. Затем пошел вверх по холму. На полпути к черепу он сбросил шинель
с плеч, и она, раскинув рукава, упала в снег.
"Идет, словно Пушкин на дуэли, - подумала я, посмотрела на шинель и додумала, - или
как Дантес..."
Из-за военной формы вернее было второе.
Дойдя до шеста, Александр осторожно положил руки на череп и развернул его на сто
восемьдесят градусов, так, что он уставился прямо на меня - я отчетливо видела в бинокль
пустые глазницы и металлическую скобу, скреплявшую трещину над одной из них, Александр
пошел вниз. Дойдя до шинели, он остановился, поднял голову к небу и завыл.
Он начал выть еще человеком, но вой превратил его в волка даже быстрее, чем любовное
возбуждение. Покачнувшись, он выгнулся дугой и повалился на спину. Трансформация
произошла с такой скоростью, что он был уже почти полностью волком, когда его спина
коснулась шинели. Ни на секунду не прекращая выть, этот волк несколько секунд бился в
снегу, поднимая вокруг себя белое облако, а з
ты пожалей меня, пестрая корова. Если меня не пожалеешь ты, этого не сделает никто
в мире. И ты, земля, посмотри на меня, содрогнись от ужаса и дай мне нефти, за
которую я получу немного денег. Потому что потерять Образ Божий, стать волком и
не иметь денег - невыносимо и немыслимо, и такого не допустит Господь, от
которого я отрекся..."
Зов был полон странной, завораживающей силы и искренности: Михалыча не было жалко,
но его претензия звучала вполне обоснованно по всем центральным понятиям русской жизни.
Он, если можно так выразиться, не требовал от мира ничего чрезмерного, все было логично и в
рамках принятых в России метафизических приличий. Но с черепом, на который я смотрела в
бинокль, ничего не происходило.
Михалыч выл еще минут десять, примерно в том же смысловом ключе. Иногда его вой
делался жалобным, иногда угрожающим - страшновато становилась даже мне. Но все
оставалось по-прежнему. Я, впрочем, не знала, что должно случиться и должно ли вообще - я
ждала этого, поскольку Александр велел мне смотреть на череп. Но по коротким репликам,
которыми Александр обменялся с военным, стало ясно, что Михалыча постигла неудача.
Может быть, ее причиной была некоторая химическая ненатуральность в его вое. Сначала
она не ощущалась, но чем дольше он выл, тем сильнее я ее чувствовала, и под конец его партии
дошло до того, что в основании моего горла сгустился неприятный комок.
Вой оборвался, я опустила бинокль и увидела, что волка на вершине холма больше нет.
Вместо него там стоял на четвереньках Михалыч. Он был отчетливо виден в свете фар - до
последней складочки на шинели. Его лицо, несмотря на холод, покрывали крупные капли пота.
Встав на ноги, он поплелся вниз.
- Ну? - спросил он, добравшись до нас.
Военный поднес к уху рацию, послушал немного и опустил ее.
- Без изменений, - сказал он.
- Потому что пятый раз уже этот пласт разводим - сказал Михалыч. - По второму разу
у меня всегда получается. И по третьему почти всегда. Но по пятому... Как-то непонятно уже, о
чем тут выть.
- Мужики, надо придумывать, - озабоченно сказал военный. - По отрасли почти все
скважины на четвертом цикле. Если на пятый не выйдем, атлантисты из нас за два года
бантустан сделают. Александр, есть идеи?
Александр встал с места.
- Сейчас узнаем, - сказал он, встал и посмотрел на череп прищуренным взглядом,
прикидывая расстояние. Затем пошел вверх по холму. На полпути к черепу он сбросил шинель
с плеч, и она, раскинув рукава, упала в снег.
"Идет, словно Пушкин на дуэли, - подумала я, посмотрела на шинель и додумала, - или
как Дантес..."
Из-за военной формы вернее было второе.
Дойдя до шеста, Александр осторожно положил руки на череп и развернул его на сто
восемьдесят градусов, так, что он уставился прямо на меня - я отчетливо видела в бинокль
пустые глазницы и металлическую скобу, скреплявшую трещину над одной из них, Александр
пошел вниз. Дойдя до шинели, он остановился, поднял голову к небу и завыл.
Он начал выть еще человеком, но вой превратил его в волка даже быстрее, чем любовное
возбуждение. Покачнувшись, он выгнулся дугой и повалился на спину. Трансформация
произошла с такой скоростью, что он был уже почти полностью волком, когда его спина
коснулась шинели. Ни на секунду не прекращая выть, этот волк несколько секунд бился в
снегу, поднимая вокруг себя белое облако, а з