треть не будет. И чтобы мы везли картину в Госкино. Отвезли фильм в Гнездниковский переулок. Захожу в просмотровый зал — сидят несколько редакторов. Начальства — никого.
— А где начальство?
— Они сказали, чтобы начинали без них. Они подойдут.
“Ясно, — подумал я, — придут на последнюю часть...”
Когда пошла последняя часть, в зале появились: замминистра, главный редактор и его зам и зам зама.
Кончился фильм, замминистра спросил:
— Ты крупный план удлинил?
— Удлинил!
— Намного лучше стало.
Володин
Володин был ленинградец. В Москве он останавливался у сестры своей жены. Когда мы первый раз ехали со студии на моей машине, я спросил:
— Тебе куда?
— А ты как едешь?
— По Калининскому проспекту.
— Замечательно, это мне как раз по пути.
На Калининском я спросил:
— А здесь куда?
— Никуда. Останови, отсюда мне два шага.
Как-то, когда уже закончилась картина, мне позвонила сестра его жены и сказала, что Саша просил ее занести мне журнал, в котором напечатали наш сценарий. Но она себя чувствует неважно и, может быть, я кого-нибудь пришлю, чтобы забрать его. Я сказал, что заеду сам, и спросил, где она живет. Она сказала, что в Малом Тишинском. (Это довольно-таки далеко от того места, где Володин выходил.)
— А Саша останавливал всегда машину на Калининском проспекте, говорил, что ему оттуда два шага, — сказал я.
— Очевидно, это было вам по пути, и он не хотел, чтобы вы из-за него делали крюк, — сказала она.
И так во всем. Саша Володин был самым деликатным человеком из всех, с кем мне довелось общаться.
Володина призвали в армию в сороковом году, еще до войны. Тогда же вышел приказ министра обороны, разрешающий командирам в случае неподчинения расстреливать подчиненных на месте. Был такой случай. Саша шел на свидание. По дороге встретил командира. Тот велел ему вернуться. Саша сказал, что у него увольнительная. Командир повторил приказ. Саша объяснил, что у него свидание. Командир достал наган:
— Приказываю.
— Не могу, меня девушка ждет.
— Буду стрелять.
— Стреляйте, — сказал Саша и пошел.
— Иду, ноги подгибаются, между лопаток щекотно, — рассказывал он. — Страшно! Но знаю, если не пойду, Фриду никогда больше не увижу. Я до этого ее только один раз видел и где она живет — не знал.
Командир не выстрелил.
Провоевал Саша с первого дня до последнего. Был два раза ранен. Когда вернулся, они с Фридой поженились. Она ждала его.
(О войне Саша никогда не рассказывал.)
В семидесятых годах, когда “лица еврейской национальности” получили возможность уехать из СССР, уехал и сын Володина. А Саша, сколько его ни уговаривали, остался и до конца своих дней жил в Ленинграде.
(Хотя отношение к нему советской власти было, мягко говоря, отвратительное.)
Как-то я провожал его в Ленинград. На вокзале он подарил мне книжечку своих стихов, которые сам напечатал на машинке и сам переплел.
— Полистай, если время будет.
Поезд тронулся. Я пошел. Слышу:
— Гия!
Оглянулся.
В дверях вагона стоял Саша.
— Я тебе дал неправленый экземпляр! — крикнул он. — На одиннадцатой странице должно быть не “чужая”, а “родная”! Исправь!
— А кто — родная? Кто родная, Саша?!
Он что-то крикнул, но уже не было слышно.
Утром пришла срочная телеграмма: “Гия, на одиннадцатой странице не "страна чужая", а "стран
— А где начальство?
— Они сказали, чтобы начинали без них. Они подойдут.
“Ясно, — подумал я, — придут на последнюю часть...”
Когда пошла последняя часть, в зале появились: замминистра, главный редактор и его зам и зам зама.
Кончился фильм, замминистра спросил:
— Ты крупный план удлинил?
— Удлинил!
— Намного лучше стало.
Володин
Володин был ленинградец. В Москве он останавливался у сестры своей жены. Когда мы первый раз ехали со студии на моей машине, я спросил:
— Тебе куда?
— А ты как едешь?
— По Калининскому проспекту.
— Замечательно, это мне как раз по пути.
На Калининском я спросил:
— А здесь куда?
— Никуда. Останови, отсюда мне два шага.
Как-то, когда уже закончилась картина, мне позвонила сестра его жены и сказала, что Саша просил ее занести мне журнал, в котором напечатали наш сценарий. Но она себя чувствует неважно и, может быть, я кого-нибудь пришлю, чтобы забрать его. Я сказал, что заеду сам, и спросил, где она живет. Она сказала, что в Малом Тишинском. (Это довольно-таки далеко от того места, где Володин выходил.)
— А Саша останавливал всегда машину на Калининском проспекте, говорил, что ему оттуда два шага, — сказал я.
— Очевидно, это было вам по пути, и он не хотел, чтобы вы из-за него делали крюк, — сказала она.
И так во всем. Саша Володин был самым деликатным человеком из всех, с кем мне довелось общаться.
Володина призвали в армию в сороковом году, еще до войны. Тогда же вышел приказ министра обороны, разрешающий командирам в случае неподчинения расстреливать подчиненных на месте. Был такой случай. Саша шел на свидание. По дороге встретил командира. Тот велел ему вернуться. Саша сказал, что у него увольнительная. Командир повторил приказ. Саша объяснил, что у него свидание. Командир достал наган:
— Приказываю.
— Не могу, меня девушка ждет.
— Буду стрелять.
— Стреляйте, — сказал Саша и пошел.
— Иду, ноги подгибаются, между лопаток щекотно, — рассказывал он. — Страшно! Но знаю, если не пойду, Фриду никогда больше не увижу. Я до этого ее только один раз видел и где она живет — не знал.
Командир не выстрелил.
Провоевал Саша с первого дня до последнего. Был два раза ранен. Когда вернулся, они с Фридой поженились. Она ждала его.
(О войне Саша никогда не рассказывал.)
В семидесятых годах, когда “лица еврейской национальности” получили возможность уехать из СССР, уехал и сын Володина. А Саша, сколько его ни уговаривали, остался и до конца своих дней жил в Ленинграде.
(Хотя отношение к нему советской власти было, мягко говоря, отвратительное.)
Как-то я провожал его в Ленинград. На вокзале он подарил мне книжечку своих стихов, которые сам напечатал на машинке и сам переплел.
— Полистай, если время будет.
Поезд тронулся. Я пошел. Слышу:
— Гия!
Оглянулся.
В дверях вагона стоял Саша.
— Я тебе дал неправленый экземпляр! — крикнул он. — На одиннадцатой странице должно быть не “чужая”, а “родная”! Исправь!
— А кто — родная? Кто родная, Саша?!
Он что-то крикнул, но уже не было слышно.
Утром пришла срочная телеграмма: “Гия, на одиннадцатой странице не "страна чужая", а "стран