ого я видел Кухинке только один раз, когда он стоял около своей машины.) Я сказал, что коньяк разопьем после того, как его отснимем. Он согласился, сказал, что он тоже во время работы придерживается такого принципа. И рассказал, что ехал в поезде в одном купе с господином Евгением Леоновым. И он удивлен, что такой популярный и знаменитый актер оказался таким простым, интеллигентным и скромным. Потом Норберт сказал, что ляжет пораньше, чтобы завтра быть в форме. Пожелал спокойной ночи. И ушел. Но его ночь, как выяснилось, не была спокойной.
Утром горничная спросила меня:
— Кто будет за стекло платить?
— За какое стекло?
— У этого, хиппи волосатого вашего.
Выяснилось, что бутылка коньяка не оказалась лишней, потому что Норберт, а с ним еще несколько членов группы все-таки отметили его приезд. А ночью Норберту стало жарко, он хотел открыть окно. Окно не поддавалось. Он дернул посильнее, и стекла вылетели.
Начали снимать мы нашего гостя со сцены в лесу. После вчерашнего вид у Норберта был соответствующий: глаза красные, руки трясутся. Я послал ассистента за водкой и сказал Норберту, что у нас традиция: когда актер снимается в первый раз, он обязательно должен выпить полстакана водки. И спросил у шофера такси, которое ко мне было прикреплено, есть ли у него стакан.
— Обижаете, — сказал шофер и достал из “бардачка” засаленный граненый стакан, к которому когда-то прилип кусок воблы.
Стакан вымыли, но вобла осталась. Ее можно было отодрать только напильником.
— Не обращайте внимания, — сказал шофер, — она многократно дезинфицирована.
Норберт выпил водку. И повеселел.
— Красивый лес, — сказал он.
Сцену снимали в Павловском лесу.
Как это часто бывает, начали снимать с конца — с крупного плана Хансена. (В тот день было очень пасмурно, и Вронский попросил, чтобы снимать начали с крупных планов.) Хансен должен был сказать: “Очень быстро — плохо понял”.
Норберт сказал, что он готов.
— Мотор!
— Очень-быстро-плохо-понял, — слитной скороговоркой произнес он.
— Стоп! Господин Кухинке, все очень хорошо, но после “очень быстро” надо сделать небольшую паузу, — попросил я.
— Извините, я не знал.
— Не страшно. Снимем еще раз. Приготовились… Мотор!
Он опять так же:
— Очень-быстро-плохо-понял.
— Стоп! Господин Кухинке, надо немного не так. Вот послушайте, как я скажу. “Очень быстро”, пауза — считаем: раз, два, а потом говорим: “плохо понял”.
— Спасибо. Теперь я знаю.
— Мотор!
— Очень-быстро-раз-два-плохо-понял, — той же скороговоркой произнес он.
Это был первый кадр в жизни Норберта. Дальше он разобрался, что к чему, и никаких сложностей во время съемок не было. Сложность возникла, когда он снялся и должен был уехать.
Вечером заходит: рубашка расстегнута до пупа, волосы дыбом, очки искривлены, одного стекла нет. И спрашивает:
— Георгий, а где эта старая б… Леонов?
— Не знаю.
“Быстро мы его перевоспитали!” — удивился я.
А Норберт достает из кармана бутылку конька, наливает в стакан, выпивает и говорит:
— Тостуемый пьет до дна! (Реплика из фильма.)
Прошло четверть века, как снят фильм, а Норберта в России узнает каждый второй.
Леночка Судакова
Леночка Судакова выделялась из всей группы. Она была какая-то особенная — скромная, молчаливая, незаметная и преданная работе до предела.
На “Совсем пропащем” мы с Бу
Утром горничная спросила меня:
— Кто будет за стекло платить?
— За какое стекло?
— У этого, хиппи волосатого вашего.
Выяснилось, что бутылка коньяка не оказалась лишней, потому что Норберт, а с ним еще несколько членов группы все-таки отметили его приезд. А ночью Норберту стало жарко, он хотел открыть окно. Окно не поддавалось. Он дернул посильнее, и стекла вылетели.
Начали снимать мы нашего гостя со сцены в лесу. После вчерашнего вид у Норберта был соответствующий: глаза красные, руки трясутся. Я послал ассистента за водкой и сказал Норберту, что у нас традиция: когда актер снимается в первый раз, он обязательно должен выпить полстакана водки. И спросил у шофера такси, которое ко мне было прикреплено, есть ли у него стакан.
— Обижаете, — сказал шофер и достал из “бардачка” засаленный граненый стакан, к которому когда-то прилип кусок воблы.
Стакан вымыли, но вобла осталась. Ее можно было отодрать только напильником.
— Не обращайте внимания, — сказал шофер, — она многократно дезинфицирована.
Норберт выпил водку. И повеселел.
— Красивый лес, — сказал он.
Сцену снимали в Павловском лесу.
Как это часто бывает, начали снимать с конца — с крупного плана Хансена. (В тот день было очень пасмурно, и Вронский попросил, чтобы снимать начали с крупных планов.) Хансен должен был сказать: “Очень быстро — плохо понял”.
Норберт сказал, что он готов.
— Мотор!
— Очень-быстро-плохо-понял, — слитной скороговоркой произнес он.
— Стоп! Господин Кухинке, все очень хорошо, но после “очень быстро” надо сделать небольшую паузу, — попросил я.
— Извините, я не знал.
— Не страшно. Снимем еще раз. Приготовились… Мотор!
Он опять так же:
— Очень-быстро-плохо-понял.
— Стоп! Господин Кухинке, надо немного не так. Вот послушайте, как я скажу. “Очень быстро”, пауза — считаем: раз, два, а потом говорим: “плохо понял”.
— Спасибо. Теперь я знаю.
— Мотор!
— Очень-быстро-раз-два-плохо-понял, — той же скороговоркой произнес он.
Это был первый кадр в жизни Норберта. Дальше он разобрался, что к чему, и никаких сложностей во время съемок не было. Сложность возникла, когда он снялся и должен был уехать.
Вечером заходит: рубашка расстегнута до пупа, волосы дыбом, очки искривлены, одного стекла нет. И спрашивает:
— Георгий, а где эта старая б… Леонов?
— Не знаю.
“Быстро мы его перевоспитали!” — удивился я.
А Норберт достает из кармана бутылку конька, наливает в стакан, выпивает и говорит:
— Тостуемый пьет до дна! (Реплика из фильма.)
Прошло четверть века, как снят фильм, а Норберта в России узнает каждый второй.
Леночка Судакова
Леночка Судакова выделялась из всей группы. Она была какая-то особенная — скромная, молчаливая, незаметная и преданная работе до предела.
На “Совсем пропащем” мы с Бу