м Водилой, и не могу пошевелить ни
лапой, ни хвостом?!.
И тут, на моих глазах, Водила перестает дышать.
- Ну, что, дождался, бездарность?! - в отчаянии кричит мне Шура и
плачет, плачет... - Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался - море
показывал, в ночной бар водил!.. Он же тебя называл "Кысей"... А ты!..
Дерьмо ты, Мартын, а не "КЫСЯ"!!!
- Кыся... А, Кыся!.. Ну-ка, открой глазки. Ишь, заспался. Кушать пора.
Я открываю глаза. Передо мной - чистое, розовое, свежевыбритое
улыбающееся лицо моего Водилы, пахнущего хорошим дешевым одеколоном. У Шуры
Плоткина - точно такой же.
Значит, мне это все приснилось?!. Значит, Водила - жив! Вот
счастье-то!.. И тут я вдруг, неожиданно для самого себя делаю то, чего
никогда не делал с детства, с ушедших в далекое прошлое неразумных
Котенкиных времен: я вспрыгиваю на широкое плечо Водилы, и ужасно неумело
пытаясь мурлыкать, закрываю глаза от нежной радости и начинаю тереться
мордой об наодеколоненную физиономию Водилы! Хотя, если честно признаться,
запаха одеколона - не выношу.
- Ну, надо же, какая ласковая тварь! - удивляется Водила. - А
поглядеть, и не скажешь... На-ка вот покушай, Кыся. Слезай, слезай с меня.
Оголодал, небось? И с тетей познакомься. Дианой зовут. А это мой Кыся!..
Гляжу я на эту Диану и глазам своим не верю! Никакая это не "Диана", а
самая обыкновенная Манька-поблядушка - судомойка из шашлычной Сурена
Гургеновича! Я ее даже однажды со своим Шурой Плоткиным познакомил, и Шура
ее трое суток драл, как сидорову козу! У нее в шашлычной отгулы были, так
она из нашей тахты семьдесят два часа не вылезала... Потом она куда-то
исчезла, и в шашлычной стали поговоривать, что Манька стала теперь "сильно
крутая" - в "загранку" на корабле ходит, дело имеет только с иностранцами, и
только за твердую валюту. Даже финские марки уже не берет!
- Ты давай, кушай. Кушай! Я тебе тут в мисочке всего нанес, - говорит
мне Водила и поворачивается к этой Маньке-Диане:
- Здоровый у меня Кыся? Гляди, какой богатырь!..
- Видала я и поздоровей, - отвечает ему Манька. - У меня в прошлом годе
был один знакомый еврейчик-корреспондент, так у него кот был в два раза
больше!..
Врет, мерзавка, без зазрения совести! Я уже который год в одном и том
же весе. Жаль Шура ее не слышит...
- Только звали того кота очень грубо - "Потап", что ли?.. Или, нет -
"Михей", кажись... Счас уж и не помню. И этот еврейчик с ним, как с
человеком, разговаривал. Все у нас в шашлычной ошивался. Крыс ловил -
бесподобно!
- Кто? Еврейчик?! - удивился Водила.
- Да, нет! Кот его - Михей...
"Мартын", идиотка! - хотелось мне ее поправить, но, понимая всю
бесполезность моих усилий, я просто спрыгнул на пол кабины и заглянул в
миску. Чего там только не было! Да здравствует Водила!
- А ты, Дианочка, быстренько залезай в коечку, сблочивай там все с
себя, а уж потом и я туда. А то двоим там не разобраться. Узковато, -
говорит Водила, и отработанно начинает задергивать занавесками окна кабины.
- А ты чего обещал? - спрашивает Манька-Диана.
- А чего я обещал? - переспрашивает ее Водила.
- А десять долларов?
- Ох, батюшки... Я и забыл. Прости, ради Господа. Тебе сейчас или
потом?
- Конечно, счас! Я теперь только вперед беру. Хватит! М
лапой, ни хвостом?!.
И тут, на моих глазах, Водила перестает дышать.
- Ну, что, дождался, бездарность?! - в отчаянии кричит мне Шура и
плачет, плачет... - Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался - море
показывал, в ночной бар водил!.. Он же тебя называл "Кысей"... А ты!..
Дерьмо ты, Мартын, а не "КЫСЯ"!!!
- Кыся... А, Кыся!.. Ну-ка, открой глазки. Ишь, заспался. Кушать пора.
Я открываю глаза. Передо мной - чистое, розовое, свежевыбритое
улыбающееся лицо моего Водилы, пахнущего хорошим дешевым одеколоном. У Шуры
Плоткина - точно такой же.
Значит, мне это все приснилось?!. Значит, Водила - жив! Вот
счастье-то!.. И тут я вдруг, неожиданно для самого себя делаю то, чего
никогда не делал с детства, с ушедших в далекое прошлое неразумных
Котенкиных времен: я вспрыгиваю на широкое плечо Водилы, и ужасно неумело
пытаясь мурлыкать, закрываю глаза от нежной радости и начинаю тереться
мордой об наодеколоненную физиономию Водилы! Хотя, если честно признаться,
запаха одеколона - не выношу.
- Ну, надо же, какая ласковая тварь! - удивляется Водила. - А
поглядеть, и не скажешь... На-ка вот покушай, Кыся. Слезай, слезай с меня.
Оголодал, небось? И с тетей познакомься. Дианой зовут. А это мой Кыся!..
Гляжу я на эту Диану и глазам своим не верю! Никакая это не "Диана", а
самая обыкновенная Манька-поблядушка - судомойка из шашлычной Сурена
Гургеновича! Я ее даже однажды со своим Шурой Плоткиным познакомил, и Шура
ее трое суток драл, как сидорову козу! У нее в шашлычной отгулы были, так
она из нашей тахты семьдесят два часа не вылезала... Потом она куда-то
исчезла, и в шашлычной стали поговоривать, что Манька стала теперь "сильно
крутая" - в "загранку" на корабле ходит, дело имеет только с иностранцами, и
только за твердую валюту. Даже финские марки уже не берет!
- Ты давай, кушай. Кушай! Я тебе тут в мисочке всего нанес, - говорит
мне Водила и поворачивается к этой Маньке-Диане:
- Здоровый у меня Кыся? Гляди, какой богатырь!..
- Видала я и поздоровей, - отвечает ему Манька. - У меня в прошлом годе
был один знакомый еврейчик-корреспондент, так у него кот был в два раза
больше!..
Врет, мерзавка, без зазрения совести! Я уже который год в одном и том
же весе. Жаль Шура ее не слышит...
- Только звали того кота очень грубо - "Потап", что ли?.. Или, нет -
"Михей", кажись... Счас уж и не помню. И этот еврейчик с ним, как с
человеком, разговаривал. Все у нас в шашлычной ошивался. Крыс ловил -
бесподобно!
- Кто? Еврейчик?! - удивился Водила.
- Да, нет! Кот его - Михей...
"Мартын", идиотка! - хотелось мне ее поправить, но, понимая всю
бесполезность моих усилий, я просто спрыгнул на пол кабины и заглянул в
миску. Чего там только не было! Да здравствует Водила!
- А ты, Дианочка, быстренько залезай в коечку, сблочивай там все с
себя, а уж потом и я туда. А то двоим там не разобраться. Узковато, -
говорит Водила, и отработанно начинает задергивать занавесками окна кабины.
- А ты чего обещал? - спрашивает Манька-Диана.
- А чего я обещал? - переспрашивает ее Водила.
- А десять долларов?
- Ох, батюшки... Я и забыл. Прости, ради Господа. Тебе сейчас или
потом?
- Конечно, счас! Я теперь только вперед беру. Хватит! М