я от Песталоцци и до сегодняшних наших болванов,
заседающих во всяких ученых советах. Мне мой ребенок дороже!..
Рут решительно опустила окно и сбросила теплую куртку на
стул:
- Идем к Тиму. Я там тебе уже все приготовила.
Невысокая, но широкая картонная коробка, сохранившая неясные
вкусные запахи, была выстелена старым одеяльцем, сложенным по
размерам коробки. Рядом стояла пластмассовая плошка с чистой
водой.
Эта коробка с одеяльцем ну точь-в-точь повторяла мою старую
ленинградскую коробку с одеялом, в которой я спал первые три
года - все свое детство и отрочество, пока окончательно не
переселился в любимое кресло Плоткина.
Шура называл ту коробку с одеялом - "Лежбище Котика"...
Я благодарно потерся рваным ухом о ноги Рут, попытался
мурлыкнуть, но, как обычно, ничего, кроме хриплого мява, у меня
не вышло. Однако моя благодарность была понята и принята, и,
пожелав мне "спокойной ночи", Рут затворила за собою дверь.
Впрыгнул я в коробку, улегся, устроился там, еще какое-то
недолгое, наверное, время прислушивался к сонному сопению
Тимура, а потом...
...а потом смотрю - Шура Плоткин лежит!.. На таком высоком
каменном столе...
И у него на ноге, у самой ступни, картонный номерок
привязан.
А вокруг на таких же столах лежат, кажется, Люди. Только уже
прикрытые простынями. И тоже с номерками на лапах... То есть на
ногах. И вроде бы все они уже мертвые...
А Шура - живой, слава Богу. Но ничем не прикрыт, в одной
рубахе белой и без воротника...
Я оглянулся - огромный зал с высоченными окнами. Пустой. И
столы с накрытыми фигурами. По стенам изморозь, на окнах - лед,
на полу - лед... Мне к Шуре никак не подойти! Я рвусь к нему и
вниз соскальзываю... Скольжу, скольжу, царапаю лед когтями,
еле-еле продвигаюсь!..
- Шура!.. - кричу я. - Шурочка, это я - Мартын! Сейчас я
доползу до тебя!.. Лежи, лежи, не нервничай...
А Шура мне так спокойненько-спокойненько и говорит:
- А я и не нервничаю. С чего это ты взял? Доползешь - так
доползешь, нет - так нет. Какая разница?
"Господи!.. Что он говорит?!" - думаю.
А сам ползу по льду, когти срываются, и почемуто надо все
время вверх ползти! И зацепиться не за что... И я скатываюсь
назад. И снова ползу вверх!..
- Ты бы накрылся чем-нибудь, Шурик! - кричу я ему. - Холодно
же!...
- Мне накрываться нельзя, - отвечает Шура и поднимает подол
рубахи.
А на груди у него - от горла чуть ли не до пупа -
страшенный, ну просто кошмарный шрам! И зашит он через край,
как Шура когда-то зашивал дырки на своих носках. Только шрам
зашит не нитками, а какими-то толстыми веревками с большими
узлами... И все это в запекшейся крови. И концы веревок,
грязные, пересохшие, царапают его по телу, а из царапин сочится
свежая кровь!..
- Мамочки родные!.. - в ужасе кричу я. - Что же это?!!
А Шура так усмехается и говорит:
- Да так... Здесь, в Америке, старичок, это плевое дело -
сердце из меня вынули. Сейчас жду замены. У нас бы мне его с
корнем выдрали, а здесь мягонько так, почти безболезненно.
Я в панике оглядываюсь на соседние столы, на тела, закрытые
простынями, и спрашиваю:
- А это кто, Шурик?..
- А это разные... Кто не дождался нового сердца, кто замены
не перенес.
Я-то в этом во всем ни хрена не понимаю, знаю только, что
Живое без сердца жить не может... И понимаю, что я сейчас
заседающих во всяких ученых советах. Мне мой ребенок дороже!..
Рут решительно опустила окно и сбросила теплую куртку на
стул:
- Идем к Тиму. Я там тебе уже все приготовила.
Невысокая, но широкая картонная коробка, сохранившая неясные
вкусные запахи, была выстелена старым одеяльцем, сложенным по
размерам коробки. Рядом стояла пластмассовая плошка с чистой
водой.
Эта коробка с одеяльцем ну точь-в-точь повторяла мою старую
ленинградскую коробку с одеялом, в которой я спал первые три
года - все свое детство и отрочество, пока окончательно не
переселился в любимое кресло Плоткина.
Шура называл ту коробку с одеялом - "Лежбище Котика"...
Я благодарно потерся рваным ухом о ноги Рут, попытался
мурлыкнуть, но, как обычно, ничего, кроме хриплого мява, у меня
не вышло. Однако моя благодарность была понята и принята, и,
пожелав мне "спокойной ночи", Рут затворила за собою дверь.
Впрыгнул я в коробку, улегся, устроился там, еще какое-то
недолгое, наверное, время прислушивался к сонному сопению
Тимура, а потом...
...а потом смотрю - Шура Плоткин лежит!.. На таком высоком
каменном столе...
И у него на ноге, у самой ступни, картонный номерок
привязан.
А вокруг на таких же столах лежат, кажется, Люди. Только уже
прикрытые простынями. И тоже с номерками на лапах... То есть на
ногах. И вроде бы все они уже мертвые...
А Шура - живой, слава Богу. Но ничем не прикрыт, в одной
рубахе белой и без воротника...
Я оглянулся - огромный зал с высоченными окнами. Пустой. И
столы с накрытыми фигурами. По стенам изморозь, на окнах - лед,
на полу - лед... Мне к Шуре никак не подойти! Я рвусь к нему и
вниз соскальзываю... Скольжу, скольжу, царапаю лед когтями,
еле-еле продвигаюсь!..
- Шура!.. - кричу я. - Шурочка, это я - Мартын! Сейчас я
доползу до тебя!.. Лежи, лежи, не нервничай...
А Шура мне так спокойненько-спокойненько и говорит:
- А я и не нервничаю. С чего это ты взял? Доползешь - так
доползешь, нет - так нет. Какая разница?
"Господи!.. Что он говорит?!" - думаю.
А сам ползу по льду, когти срываются, и почемуто надо все
время вверх ползти! И зацепиться не за что... И я скатываюсь
назад. И снова ползу вверх!..
- Ты бы накрылся чем-нибудь, Шурик! - кричу я ему. - Холодно
же!...
- Мне накрываться нельзя, - отвечает Шура и поднимает подол
рубахи.
А на груди у него - от горла чуть ли не до пупа -
страшенный, ну просто кошмарный шрам! И зашит он через край,
как Шура когда-то зашивал дырки на своих носках. Только шрам
зашит не нитками, а какими-то толстыми веревками с большими
узлами... И все это в запекшейся крови. И концы веревок,
грязные, пересохшие, царапают его по телу, а из царапин сочится
свежая кровь!..
- Мамочки родные!.. - в ужасе кричу я. - Что же это?!!
А Шура так усмехается и говорит:
- Да так... Здесь, в Америке, старичок, это плевое дело -
сердце из меня вынули. Сейчас жду замены. У нас бы мне его с
корнем выдрали, а здесь мягонько так, почти безболезненно.
Я в панике оглядываюсь на соседние столы, на тела, закрытые
простынями, и спрашиваю:
- А это кто, Шурик?..
- А это разные... Кто не дождался нового сердца, кто замены
не перенес.
Я-то в этом во всем ни хрена не понимаю, знаю только, что
Живое без сердца жить не может... И понимаю, что я сейчас