астеров "Телекома" полицией пахло, по-моему, километра за
три! Хотя они все делали очень квалифицированно и ни у кого из наших
домашних подозрений не вызвали...
А я, за всем этим, чувствовал лапу Рэкса и руку Клауса, и был
одновременно и обрадован, и огорчен. Сейчас я попытаюсь объяснить мое
странное состояние.
Появление полиции в нашем доме уже само по себе создавало некую иллюзию
безопасности и успокоения. И это меня радовало. Хотя, вслушиваясь в их якобы
"веселую" и якобы "болтовню" с Баськой, с фрау Розенмайер, с герром Лемке, я
понимал, что они невероятно скованы своими ролями и попросту обыскать дом и
обезвредить бомбу пока ни за что не могут. А вот упустить момент взрыва --
это запросто! Что меня очень огорчало.
А еще меня огорчало то, что даже если полиция вовремя перехватит все
дело в свои руки и арестует Мозера и Хартманна, то начнется долгое
следствие, всякие там суды, защитники и прочая хреновина, которую я сотни
раз видел во всех телевизионных фильмах.
С моей же, Котовой точки зрения, эти два типа - Хартманн и Мозер,
заслуживали совершенно другого: вы жаждете чьей-то смерти?! Так понюхайте
сами, чем это пахнет!..
На какое-то время я даже слегка пожалел, что посвятил Рэкса во все
подробности. Но тут же отмел эту мысль, как несостоятельную и неблагодарную.
В конце концов, если бы не Рэкс со своей профессиональной полицейской
выучкой, я мог бы и по сей день не найти эту "Матрешку".
Теперь же я просто обязан взять дело в свои лапы, и, не дожидаясь
разных полицейских вывертов с обязательным соблюдением ихнего
законодательства, сочинить для Мозера и Хартманна что-нибудь свое.
Отвечающее моим, Котовым представлениям о законах чести и справедливости!
- Послушай, друг мой Кыся, - спустя три дня сказал мне Фридрих. - Для
нашей с тобой поездки в Россию все уже готово. Мы получили подтверждение от
русских, и сегодня я уже звонил в банк, чтобы они перевели кому следует
деньги за эту поездку - билеты на "Люфтганзу" экстра-классом, превосходный
отель в Петербурге с отменным, как они утверждают, пансионом для
путешествующих Котов и Собак, переводчики, автомобили с шоферами... Короче,
целая программа.
- Пансион-то зачем? - недовольно спросил я. - Только деньги на ветер...
- А вдруг я тебе ужасно надоем и ты захочешь побыть в одиночестве?
- Ну что ты, Фридрих... - фальшиво проговорил я, и подумал, что у меня
нет сил сказать ему, что я не вернусь вместе с ним в Германию.
Но увлеченный идеей будущего путешествия, обычно чуткий Фридрих не
уловил фальши в моей насквозь лживой фразе.
- А почему бы и нет? Я хорошо представляю ту нагрузку, которая невольно
ляжет на твои плечи. Тебе, наверняка, придется мне многое объяснять. То, о
чем я могу постесняться спросить переводчика. Или буду заведомо знать, что
он мне солжет. И ничего удивительного, если ты вдруг захочешь от меня
отдохнуть...
- Ох, Фридрих... Мы рано начали говорить об этом.
Мне хотелось как можно скорее прекратить этот разговор. Ибо меня уже
самого тошнило и от собственной фальши, и от того, что в Петербурге я
собираюсь его предать.
Если мы туда, конечно, попадем! Если в ночь с двадцать четвертого на
двадцать пятое декабря мы с Фридрихом не взлетим на воздух. Лишь бы день
рождения Иисуса Христа (это мне все об
три! Хотя они все делали очень квалифицированно и ни у кого из наших
домашних подозрений не вызвали...
А я, за всем этим, чувствовал лапу Рэкса и руку Клауса, и был
одновременно и обрадован, и огорчен. Сейчас я попытаюсь объяснить мое
странное состояние.
Появление полиции в нашем доме уже само по себе создавало некую иллюзию
безопасности и успокоения. И это меня радовало. Хотя, вслушиваясь в их якобы
"веселую" и якобы "болтовню" с Баськой, с фрау Розенмайер, с герром Лемке, я
понимал, что они невероятно скованы своими ролями и попросту обыскать дом и
обезвредить бомбу пока ни за что не могут. А вот упустить момент взрыва --
это запросто! Что меня очень огорчало.
А еще меня огорчало то, что даже если полиция вовремя перехватит все
дело в свои руки и арестует Мозера и Хартманна, то начнется долгое
следствие, всякие там суды, защитники и прочая хреновина, которую я сотни
раз видел во всех телевизионных фильмах.
С моей же, Котовой точки зрения, эти два типа - Хартманн и Мозер,
заслуживали совершенно другого: вы жаждете чьей-то смерти?! Так понюхайте
сами, чем это пахнет!..
На какое-то время я даже слегка пожалел, что посвятил Рэкса во все
подробности. Но тут же отмел эту мысль, как несостоятельную и неблагодарную.
В конце концов, если бы не Рэкс со своей профессиональной полицейской
выучкой, я мог бы и по сей день не найти эту "Матрешку".
Теперь же я просто обязан взять дело в свои лапы, и, не дожидаясь
разных полицейских вывертов с обязательным соблюдением ихнего
законодательства, сочинить для Мозера и Хартманна что-нибудь свое.
Отвечающее моим, Котовым представлениям о законах чести и справедливости!
- Послушай, друг мой Кыся, - спустя три дня сказал мне Фридрих. - Для
нашей с тобой поездки в Россию все уже готово. Мы получили подтверждение от
русских, и сегодня я уже звонил в банк, чтобы они перевели кому следует
деньги за эту поездку - билеты на "Люфтганзу" экстра-классом, превосходный
отель в Петербурге с отменным, как они утверждают, пансионом для
путешествующих Котов и Собак, переводчики, автомобили с шоферами... Короче,
целая программа.
- Пансион-то зачем? - недовольно спросил я. - Только деньги на ветер...
- А вдруг я тебе ужасно надоем и ты захочешь побыть в одиночестве?
- Ну что ты, Фридрих... - фальшиво проговорил я, и подумал, что у меня
нет сил сказать ему, что я не вернусь вместе с ним в Германию.
Но увлеченный идеей будущего путешествия, обычно чуткий Фридрих не
уловил фальши в моей насквозь лживой фразе.
- А почему бы и нет? Я хорошо представляю ту нагрузку, которая невольно
ляжет на твои плечи. Тебе, наверняка, придется мне многое объяснять. То, о
чем я могу постесняться спросить переводчика. Или буду заведомо знать, что
он мне солжет. И ничего удивительного, если ты вдруг захочешь от меня
отдохнуть...
- Ох, Фридрих... Мы рано начали говорить об этом.
Мне хотелось как можно скорее прекратить этот разговор. Ибо меня уже
самого тошнило и от собственной фальши, и от того, что в Петербурге я
собираюсь его предать.
Если мы туда, конечно, попадем! Если в ночь с двадцать четвертого на
двадцать пятое декабря мы с Фридрихом не взлетим на воздух. Лишь бы день
рождения Иисуса Христа (это мне все об