або пляцек" я только потом сообразил. Это вроде
нашего - "Вот тебе бабушка и Юрьев день!".
Уже в саду, когда мы с Фридрихом выходили пройтись по Грюнвальду,
встретили мы и Франца Мозера. Они перебросились с Фридрихом двумя-тремя
ничего не значащими словами, и Мозер решил меня погладить. Но я
непроизвольно прижал уши к затылку, слегка приподнял шерсть на загривке и
совсем немножко показал ему свои клыки.
Мозер в испуге отдернул руку. И в то же мгновение я ПОЧУВСТВОВАЛ, что
он ПОЧУВСТВОВАЛ во мне ВРАГА!
Я отчетливо понимаю всю полуграмотность и нелепость построения
последней фразы. Наплевать! Стиль мне потом Шура выправит, когда я доберусь
до Петербурга. А пока - пусть будет так. Так хоть и неграмотно, но
максимально точно.
Перед выходом из дома, в прихожей величиной с гостиную Шредеров, из
высокой ажурно-литой круглой бронзовой корзины, в которой торчали зонты и
трости, Фридрих вытащил одну трость с желтой костяной ручкой, и сказал мне:
- Я хочу показать тебе наш Грюнвальдский лес. К несчастью, он излишне
цивилизован - водопровод, дорожки, туалеты, указатели, но все же это - лес.
И превосходный! У меня там уйма знакомых деревьев, которые состарились
вместе со мной...
И тогда я подумал, что Человек, способный искренне сказать такую фразу,
достоин счастливой и нескончаемой жизни! И мой долг Кота-гражданина...
Не хочу впадать в излишнюю патетику, но Я не буду Я, если я этим тварям
- Хартманну, Мозеру, и тому, ТРЕТЬЕМУ, не заделаю такую козу, как выражался
Водила, что чертям тошно станет.
Когда мы вышли за калитку, Фридрих меня сразу же предупредил:
- Кыся, не откажи в любезности, пожалуйста, иди рядом со мной. Не
убегай далеко. Здесь очень многие выгуливают своих собак и ...
- Не боись, Фридрих! - прервал его я в нашей с Шурой российской манере.
- Всех ваших Собак я видел в гробу и в белых тапочках.
- Как?! - не понял Фридрих. - В каких тапочках? Повтори, пожалуйста,
еще раз.
- Ну, это только так говорится, - поспешил я его заверить. - Дескать,
пусть только сунутся!..
- Прелестно, - сказал Фридрих. - Я ценю твою храбрость, но все же
попрошу тебя держаться рядом со мной.
Причем это было сказано тоном, противоречить которому просто не имело
смысла.
И я пошел рядом с Фридрихом, поражаясь такому отточенному сочетанию
интеллигентной вежливости с непреклонной волей Человека, привыкшего к
неукоснительному исполнению своих распоряжений.
Разные мелкие приключения начались сразу же, как только мы направились
к лесу.
Откуда ни возьмись перед нами вдруг возникла очень пожилая и очень
высокая дама с аккуратно уложенными букольками седых волос. Дама была
завернута в красное клетчатое одеяло - точно такое же, как и то, на котором
я спал сегодняшней ночью. В одной руке дама держала длиннющую коричневую
сигарету, вставленную в полуметровый мундштук, а в другой руке - туго
натянутый поводок, уходящий куда-то в траву.
Поначалу я подумал, что там в траве пасется или писает Собачка этой
дамы. А еще лучше бы - Кошка... Повел носом, принюхался - ни хрена
подобного! Ни Собакой, ни Кошкой и не пахло. А пахло каким-то неведомым мне
зверем. Причем запах был с явным оттенком опасности...
Дама вежливо поздоровалась с Фридрихом, тот поклонился ей, и в это
время на звук голоса
нашего - "Вот тебе бабушка и Юрьев день!".
Уже в саду, когда мы с Фридрихом выходили пройтись по Грюнвальду,
встретили мы и Франца Мозера. Они перебросились с Фридрихом двумя-тремя
ничего не значащими словами, и Мозер решил меня погладить. Но я
непроизвольно прижал уши к затылку, слегка приподнял шерсть на загривке и
совсем немножко показал ему свои клыки.
Мозер в испуге отдернул руку. И в то же мгновение я ПОЧУВСТВОВАЛ, что
он ПОЧУВСТВОВАЛ во мне ВРАГА!
Я отчетливо понимаю всю полуграмотность и нелепость построения
последней фразы. Наплевать! Стиль мне потом Шура выправит, когда я доберусь
до Петербурга. А пока - пусть будет так. Так хоть и неграмотно, но
максимально точно.
Перед выходом из дома, в прихожей величиной с гостиную Шредеров, из
высокой ажурно-литой круглой бронзовой корзины, в которой торчали зонты и
трости, Фридрих вытащил одну трость с желтой костяной ручкой, и сказал мне:
- Я хочу показать тебе наш Грюнвальдский лес. К несчастью, он излишне
цивилизован - водопровод, дорожки, туалеты, указатели, но все же это - лес.
И превосходный! У меня там уйма знакомых деревьев, которые состарились
вместе со мной...
И тогда я подумал, что Человек, способный искренне сказать такую фразу,
достоин счастливой и нескончаемой жизни! И мой долг Кота-гражданина...
Не хочу впадать в излишнюю патетику, но Я не буду Я, если я этим тварям
- Хартманну, Мозеру, и тому, ТРЕТЬЕМУ, не заделаю такую козу, как выражался
Водила, что чертям тошно станет.
Когда мы вышли за калитку, Фридрих меня сразу же предупредил:
- Кыся, не откажи в любезности, пожалуйста, иди рядом со мной. Не
убегай далеко. Здесь очень многие выгуливают своих собак и ...
- Не боись, Фридрих! - прервал его я в нашей с Шурой российской манере.
- Всех ваших Собак я видел в гробу и в белых тапочках.
- Как?! - не понял Фридрих. - В каких тапочках? Повтори, пожалуйста,
еще раз.
- Ну, это только так говорится, - поспешил я его заверить. - Дескать,
пусть только сунутся!..
- Прелестно, - сказал Фридрих. - Я ценю твою храбрость, но все же
попрошу тебя держаться рядом со мной.
Причем это было сказано тоном, противоречить которому просто не имело
смысла.
И я пошел рядом с Фридрихом, поражаясь такому отточенному сочетанию
интеллигентной вежливости с непреклонной волей Человека, привыкшего к
неукоснительному исполнению своих распоряжений.
Разные мелкие приключения начались сразу же, как только мы направились
к лесу.
Откуда ни возьмись перед нами вдруг возникла очень пожилая и очень
высокая дама с аккуратно уложенными букольками седых волос. Дама была
завернута в красное клетчатое одеяло - точно такое же, как и то, на котором
я спал сегодняшней ночью. В одной руке дама держала длиннющую коричневую
сигарету, вставленную в полуметровый мундштук, а в другой руке - туго
натянутый поводок, уходящий куда-то в траву.
Поначалу я подумал, что там в траве пасется или писает Собачка этой
дамы. А еще лучше бы - Кошка... Повел носом, принюхался - ни хрена
подобного! Ни Собакой, ни Кошкой и не пахло. А пахло каким-то неведомым мне
зверем. Причем запах был с явным оттенком опасности...
Дама вежливо поздоровалась с Фридрихом, тот поклонился ей, и в это
время на звук голоса