тору, плохо! - решили почти единогласно все
губернские дипломаты, и только один Папушкин, не любивший скоро отступать от
своих убеждений, возражал на это: "Ничего не плохо - осилит!"
- Чего осилит? Сам уж струсил. Недели две, говорят, ни по канцелярии,
ни по губернскому правлению ничего не делает - струсил, - доказывали ему.
- Ничего не струсил! - стоял на своем Папушкин, и последние слова его
подтвердились в непродолжительном времени.
Случился пожар в казенных соляных магазинах, которые, как водится, богу
ведомо, отчего загорелись. Калинович прискакал на пожар первый, верхом на
лошади, без седла, распек потом полицеймейстера, поклялся брандмейстера
сделать солдатом и начал сам распоряжаться. Плоховатая пожарная команда под
его грозными распоряжениями начала обнаруживать рьяную храбрость и
молодечество, и в то время, как он, запыленный, закоптелый, в саже, облитый
водою, стоял почти перед самым пламенем, так что лошадь его беспрестанно
фыркала и пятилась назад, - в это самое время с обеда председателя казенной
палаты, а потому порядком навеселе, приехал тоже на пожар статский советник
Опенкин. Взглянув сквозь очки на страшную сцену разрушения, он тоже начал
кричать на частного пристава и приказывать команде действовать трубами не на
ту часть стены, на которую она действовала. Услышав это, Калинович вдруг
повернул к нему лошадь и громким голосом проговорил:
- Господин Опенкин! Я и господин полицеймейстер здесь, а потому в
других распорядителях никакой нет надобности.
- Я, ваше превосходительство, распоряжаюсь и действую для спасения
казенного интереса, - возразил, в свою очередь разгорячившись, статский
советник.
- Я тут хозяин, и я один только должен оберегать всякого рода казенный
интерес! - закричал уж Калинович, колотя себя в грудь. - Господин офицер!
Вытяните от пожара цепь, и чтоб никого тут из зевак не было за ней; а
который прорвется, брать под караул! - отдал он тем же голосом приказание
наряженному на пожар офицеру. Тот скомандовал взводу - и цепь вытянулась
почти перед самым носом статского советника. Сбежавшиеся на пожар гимназисты
засмеялись этому во все горло. Опенкин позеленел, но, по наружности будто
смеясь, сел на председательские пролетки и уехал.
На другой же день после этого случая комиссия прекратила все свои
действия и уехала в Петербург, а общество осталось в каком-то томительном
недоумении. Чем все это кончится - интересовало ужасно всех. Наконец
восьмнадцатого декабря все это разрешилось: получена была такого рода
бумага, что писцы, столоначальники и секретари губернского правления, как
прочитали ее, так и присели на своих местах, выпучив глаза и растопырив
руки. Секретарь казенной палаты что есть духу поскакал на извозчике к
бывшему еще дома председателю казенной палаты. У губернского предводителя за
его завтраком в двенадцатом часу перебывал почти весь город, и на большей
части лиц было написано удовольствие. Губернский архитектор, встретившись
опять на улице с Папушкиным, еще издали кричал ему каким-то радостным
голосом:
- А что? Не сбылось ваше пророчество! Не сбылось!
- Что ж не сбылось! Зарвался очень... оченно зарвался! - отвечал на
этот раз и Папушкин.
В бумаге было сказано, что Калинович увольняется от службы с преданием
суду за противозаконные действия как по управле
губернские дипломаты, и только один Папушкин, не любивший скоро отступать от
своих убеждений, возражал на это: "Ничего не плохо - осилит!"
- Чего осилит? Сам уж струсил. Недели две, говорят, ни по канцелярии,
ни по губернскому правлению ничего не делает - струсил, - доказывали ему.
- Ничего не струсил! - стоял на своем Папушкин, и последние слова его
подтвердились в непродолжительном времени.
Случился пожар в казенных соляных магазинах, которые, как водится, богу
ведомо, отчего загорелись. Калинович прискакал на пожар первый, верхом на
лошади, без седла, распек потом полицеймейстера, поклялся брандмейстера
сделать солдатом и начал сам распоряжаться. Плоховатая пожарная команда под
его грозными распоряжениями начала обнаруживать рьяную храбрость и
молодечество, и в то время, как он, запыленный, закоптелый, в саже, облитый
водою, стоял почти перед самым пламенем, так что лошадь его беспрестанно
фыркала и пятилась назад, - в это самое время с обеда председателя казенной
палаты, а потому порядком навеселе, приехал тоже на пожар статский советник
Опенкин. Взглянув сквозь очки на страшную сцену разрушения, он тоже начал
кричать на частного пристава и приказывать команде действовать трубами не на
ту часть стены, на которую она действовала. Услышав это, Калинович вдруг
повернул к нему лошадь и громким голосом проговорил:
- Господин Опенкин! Я и господин полицеймейстер здесь, а потому в
других распорядителях никакой нет надобности.
- Я, ваше превосходительство, распоряжаюсь и действую для спасения
казенного интереса, - возразил, в свою очередь разгорячившись, статский
советник.
- Я тут хозяин, и я один только должен оберегать всякого рода казенный
интерес! - закричал уж Калинович, колотя себя в грудь. - Господин офицер!
Вытяните от пожара цепь, и чтоб никого тут из зевак не было за ней; а
который прорвется, брать под караул! - отдал он тем же голосом приказание
наряженному на пожар офицеру. Тот скомандовал взводу - и цепь вытянулась
почти перед самым носом статского советника. Сбежавшиеся на пожар гимназисты
засмеялись этому во все горло. Опенкин позеленел, но, по наружности будто
смеясь, сел на председательские пролетки и уехал.
На другой же день после этого случая комиссия прекратила все свои
действия и уехала в Петербург, а общество осталось в каком-то томительном
недоумении. Чем все это кончится - интересовало ужасно всех. Наконец
восьмнадцатого декабря все это разрешилось: получена была такого рода
бумага, что писцы, столоначальники и секретари губернского правления, как
прочитали ее, так и присели на своих местах, выпучив глаза и растопырив
руки. Секретарь казенной палаты что есть духу поскакал на извозчике к
бывшему еще дома председателю казенной палаты. У губернского предводителя за
его завтраком в двенадцатом часу перебывал почти весь город, и на большей
части лиц было написано удовольствие. Губернский архитектор, встретившись
опять на улице с Папушкиным, еще издали кричал ему каким-то радостным
голосом:
- А что? Не сбылось ваше пророчество! Не сбылось!
- Что ж не сбылось! Зарвался очень... оченно зарвался! - отвечал на
этот раз и Папушкин.
В бумаге было сказано, что Калинович увольняется от службы с преданием
суду за противозаконные действия как по управле