и человека с солидно
выстриженной и поседелой уже головой, который десятки лет прожил без всякой
уж любви в мелких служебных хлопотах и дрязгах, в ненавистных для души
поклонах, в угнетении и наказании подчиненных, - человека, который по опыту
жизни узнал и оценил всю чарующую прелесть этих тайных свиданий, этого
сродства душ, столь осмеянного практическими людьми, которые, однако, платят
иногда сотни тысяч, чтоб воскресить хоть фальшивую тень этого сердечного
сродства с какой-нибудь не совсем свежей, немецкого или испанского
происхождения, m-lle Миной.
В глухом переулке, перед маленьким деревянным домиком, Калинович
крикнул: "Стой!" и, сам отворив себе дверцы, проворно юркнул в калитку. На
дворе ему пришлось идти по деревянным мосткам, которые прыгали под ногами,
как фортепьянные клавиши. В маленьких сеничках он запнулся за кадку,
стукнулся потом головой о верхний косяк двери и очутился в темной передней,
где, сбросив торопливо на пол свою двухтысячную шубу, вошел в серенькое
зальцо. Сильный запах турецкого табаку и сухих трав, заткнутых за божницей,
обдал его - и боже! - сколь знакомая картина предстала его взору: с
беспорядочно причесанной головой, с следами еще румян на лице, в широкой
блузе, полузастегнутой на груди, сидела Настенька в креслах. На ломберном
столе с прожженным сукном стоял самовар, и чай разливал в полунаклоненном
положении капитан, в том же как будто неизносимом вицмундире с светлыми
пуговицами; та же, кажется, его коротенькая пенковая трубка стояла между
чашками и только вместо умершей Дианки сидел в углу комнаты на задних лапах
огромный кобель, Трезор, родной сын ее и как две капли воды похожий на нее.
К дополнению этой дорогой и ни с чем не сравнимой для Калиновича сцены у
косяка стоял с подносом в руках Михеич, нарочно отказавшийся суфлировать в
последней пьесе и теперь даже снявший сапоги и надевший туфли из "Калифа
Багдадского", чтобы не так хлопать и ловче подавать чай.
- Приехал! - встретила, привставая, Настенька своего гостя.
- Приехал! - повторил он с каким-то сияющим лицом.
- Честь имею рекомендовать вам знакомого капитана, - продолжала
Настенька.
- Да, здравствуйте! - говорил вице-губернатор, протягивая капитану
руку, но в самом деле готовый броситься ему на шею.
- Здравствуйте, - отвечал тот радушно, но все-таки церемонно.
- Ну, садись! - говорила Настенька, силясь своей рукой достать и
подвинуть Калиновичу стул; но Михеич предупредил ее: с ловкостью
театрального лакея он подставил самое покойное кресло и с такой же ловкостью
отошел и стал на свое место.
Калинович сел и, уставив глаза на Настеньку, ничего не мог говорить.
- Угодно вашему превосходительству чаю? - спросила она шутя.
- Хорошо, - отвечал Калинович.
Дальше они опять замолчали, решительно не находя, что им говорить, и
только смотрели друг другу в глаза. Капитан между тем начал аккуратно
разливать чай, а Михеич вытянул поднос для принятия чашек.
- Однако ваше превосходительство изволили порядочно постареть! -
заговорила наконец Настенька, продолжая с нежностью смотреть на Калиновича.
Тот провел рукою по коротким и поседевшим волосам своим.
- И вы не помолодели! - проговорил он.
- Еще бы! Но только не в чувствах, - отвечала Настенька с шутливой
кокетливостью.
- А мож
выстриженной и поседелой уже головой, который десятки лет прожил без всякой
уж любви в мелких служебных хлопотах и дрязгах, в ненавистных для души
поклонах, в угнетении и наказании подчиненных, - человека, который по опыту
жизни узнал и оценил всю чарующую прелесть этих тайных свиданий, этого
сродства душ, столь осмеянного практическими людьми, которые, однако, платят
иногда сотни тысяч, чтоб воскресить хоть фальшивую тень этого сердечного
сродства с какой-нибудь не совсем свежей, немецкого или испанского
происхождения, m-lle Миной.
В глухом переулке, перед маленьким деревянным домиком, Калинович
крикнул: "Стой!" и, сам отворив себе дверцы, проворно юркнул в калитку. На
дворе ему пришлось идти по деревянным мосткам, которые прыгали под ногами,
как фортепьянные клавиши. В маленьких сеничках он запнулся за кадку,
стукнулся потом головой о верхний косяк двери и очутился в темной передней,
где, сбросив торопливо на пол свою двухтысячную шубу, вошел в серенькое
зальцо. Сильный запах турецкого табаку и сухих трав, заткнутых за божницей,
обдал его - и боже! - сколь знакомая картина предстала его взору: с
беспорядочно причесанной головой, с следами еще румян на лице, в широкой
блузе, полузастегнутой на груди, сидела Настенька в креслах. На ломберном
столе с прожженным сукном стоял самовар, и чай разливал в полунаклоненном
положении капитан, в том же как будто неизносимом вицмундире с светлыми
пуговицами; та же, кажется, его коротенькая пенковая трубка стояла между
чашками и только вместо умершей Дианки сидел в углу комнаты на задних лапах
огромный кобель, Трезор, родной сын ее и как две капли воды похожий на нее.
К дополнению этой дорогой и ни с чем не сравнимой для Калиновича сцены у
косяка стоял с подносом в руках Михеич, нарочно отказавшийся суфлировать в
последней пьесе и теперь даже снявший сапоги и надевший туфли из "Калифа
Багдадского", чтобы не так хлопать и ловче подавать чай.
- Приехал! - встретила, привставая, Настенька своего гостя.
- Приехал! - повторил он с каким-то сияющим лицом.
- Честь имею рекомендовать вам знакомого капитана, - продолжала
Настенька.
- Да, здравствуйте! - говорил вице-губернатор, протягивая капитану
руку, но в самом деле готовый броситься ему на шею.
- Здравствуйте, - отвечал тот радушно, но все-таки церемонно.
- Ну, садись! - говорила Настенька, силясь своей рукой достать и
подвинуть Калиновичу стул; но Михеич предупредил ее: с ловкостью
театрального лакея он подставил самое покойное кресло и с такой же ловкостью
отошел и стал на свое место.
Калинович сел и, уставив глаза на Настеньку, ничего не мог говорить.
- Угодно вашему превосходительству чаю? - спросила она шутя.
- Хорошо, - отвечал Калинович.
Дальше они опять замолчали, решительно не находя, что им говорить, и
только смотрели друг другу в глаза. Капитан между тем начал аккуратно
разливать чай, а Михеич вытянул поднос для принятия чашек.
- Однако ваше превосходительство изволили порядочно постареть! -
заговорила наконец Настенька, продолжая с нежностью смотреть на Калиновича.
Тот провел рукою по коротким и поседевшим волосам своим.
- И вы не помолодели! - проговорил он.
- Еще бы! Но только не в чувствах, - отвечала Настенька с шутливой
кокетливостью.
- А мож