уверяю вас, что я буду молчать, - говорила графиня, поднимая ее.
- А совесть? Совесть разве замолчит когда-нибудь? - произнесла
Настенька.
Публика не выдержала более и загремела рукоплесканиями. С каким-то
отчаянным хладнокровием начала бедная женщина доканчивать свою исповедь.
- А у меня был любви достойный супруг, - говорила она.
- Ободритесь! - утешала ее графиня.
- Бог знает, жив ли он теперь или умер.
- Взор ваш становится страшен! - говорила ей графиня. И в самом деле,
взгляд Настеньки как бы помутился.
- Для меня он умер! - произнесла она, опуская руки. - У меня был отец,
- продолжала она, - и печаль по мне умертвила его...
Аплодисмент снова раздался. Вице-губернатор отвернулся и стал смотреть
на губернаторскую ложу. Впечатление этой сцены было таково, что конец
действия публика уже слушала в каком-то утомлении от перенесенных ощущений.
Антракт перед четвертым действием тянулся довольно долго. Годнева просила не
поднимать занавеса. Заметно утомленная, сидела она на скамейке Неизвестного.
Перед ней стоял Козленев с восторженным выражением в лице.
- Послушайте, mademoiselle Минаева, прелесть!.. Чудо!.. - говорил он. -
Это божественно, как вы играете. Я - наперед вы знайте - непременно в вас
влюблюсь.
- А я в вас не влюблюсь - вы тоже наперед это знайте, - отвечала нехотя
Настенька и взглянула на декорации, между которыми стоявшие актеры вдруг
вытянулись и появилась сухощавая фигура вице-губернатора.
- Послушайте, - начала она торопливо, - подите туда, к себе, в ложу...
оставьте меня: я устала, и мне еще очень трудный акт предстоит.
- Что ж, я вам мешаю, сокровище мое? - воскликнул с упреком Козленев.
- Ну да, мешаете! Ступайте - я этого требую... несносный! - говорила
Настенька.
Козленев пожал плечами.
- Послушай, ты, чертенок! - обратился он к одному из рабочих мужиков. -
Спусти меня в этот провал: иначе я не могу уйти отсюда!
- Спусти его, Михайло, поскорей только; я тебе целковый дам, -
подхватила Настенька.
- Сейчас! - отвечал мужик и, проворно сбежав, начал опускать Козленева.
- Иду в ад и буду вечно пленен! - воскликнул он, простирая руки кверху;
но пол за ним задвинулся, и с противоположной стороны вошел на сцену
Калинович, сопровождаемый содержателем театра, толстым и оборотливым малым,
прежде поверенным по откупам, а теперь занимавшимся театром.
- Как здесь, однако, хорошо! Я никогда тут не бывал! - говорил
вице-губернатор, обводя глазами.
- Слава богу, хорошо теперь стало, - отвечал содержатель, потирая руки,
- одних декораций, ваше превосходительство, сделано мною пять новых; стены
тоже побелил, механику наверху поправил; а то было, того и гляди что убьет
кого-нибудь из артистов. Не могу, как другие антрепренеры, кое-как
заниматься театром. Приехал сюда - так не то что на сцене, в зале было хуже,
чем в мусорной яме. В одну неделю просадил тысячи две серебром. Не знаю,
поддержит ли публика, а теперь тяжело: дай бог концы с концами свести.
- Конечно, поддержит. У вас прекрасно играют, - отвечал Калинович, - я,
однако, подписался на кресла и на ложу, а не расплатился еще: тут ровно так!
- прибавил он, подавая антрепренеру триста рублей серебром.
У того задрожали руки.
- Хорошо играют, ваше превосходительство, - продолжал он, не зная от
радости, что говорить, - труппа чистень
- А совесть? Совесть разве замолчит когда-нибудь? - произнесла
Настенька.
Публика не выдержала более и загремела рукоплесканиями. С каким-то
отчаянным хладнокровием начала бедная женщина доканчивать свою исповедь.
- А у меня был любви достойный супруг, - говорила она.
- Ободритесь! - утешала ее графиня.
- Бог знает, жив ли он теперь или умер.
- Взор ваш становится страшен! - говорила ей графиня. И в самом деле,
взгляд Настеньки как бы помутился.
- Для меня он умер! - произнесла она, опуская руки. - У меня был отец,
- продолжала она, - и печаль по мне умертвила его...
Аплодисмент снова раздался. Вице-губернатор отвернулся и стал смотреть
на губернаторскую ложу. Впечатление этой сцены было таково, что конец
действия публика уже слушала в каком-то утомлении от перенесенных ощущений.
Антракт перед четвертым действием тянулся довольно долго. Годнева просила не
поднимать занавеса. Заметно утомленная, сидела она на скамейке Неизвестного.
Перед ней стоял Козленев с восторженным выражением в лице.
- Послушайте, mademoiselle Минаева, прелесть!.. Чудо!.. - говорил он. -
Это божественно, как вы играете. Я - наперед вы знайте - непременно в вас
влюблюсь.
- А я в вас не влюблюсь - вы тоже наперед это знайте, - отвечала нехотя
Настенька и взглянула на декорации, между которыми стоявшие актеры вдруг
вытянулись и появилась сухощавая фигура вице-губернатора.
- Послушайте, - начала она торопливо, - подите туда, к себе, в ложу...
оставьте меня: я устала, и мне еще очень трудный акт предстоит.
- Что ж, я вам мешаю, сокровище мое? - воскликнул с упреком Козленев.
- Ну да, мешаете! Ступайте - я этого требую... несносный! - говорила
Настенька.
Козленев пожал плечами.
- Послушай, ты, чертенок! - обратился он к одному из рабочих мужиков. -
Спусти меня в этот провал: иначе я не могу уйти отсюда!
- Спусти его, Михайло, поскорей только; я тебе целковый дам, -
подхватила Настенька.
- Сейчас! - отвечал мужик и, проворно сбежав, начал опускать Козленева.
- Иду в ад и буду вечно пленен! - воскликнул он, простирая руки кверху;
но пол за ним задвинулся, и с противоположной стороны вошел на сцену
Калинович, сопровождаемый содержателем театра, толстым и оборотливым малым,
прежде поверенным по откупам, а теперь занимавшимся театром.
- Как здесь, однако, хорошо! Я никогда тут не бывал! - говорил
вице-губернатор, обводя глазами.
- Слава богу, хорошо теперь стало, - отвечал содержатель, потирая руки,
- одних декораций, ваше превосходительство, сделано мною пять новых; стены
тоже побелил, механику наверху поправил; а то было, того и гляди что убьет
кого-нибудь из артистов. Не могу, как другие антрепренеры, кое-как
заниматься театром. Приехал сюда - так не то что на сцене, в зале было хуже,
чем в мусорной яме. В одну неделю просадил тысячи две серебром. Не знаю,
поддержит ли публика, а теперь тяжело: дай бог концы с концами свести.
- Конечно, поддержит. У вас прекрасно играют, - отвечал Калинович, - я,
однако, подписался на кресла и на ложу, а не расплатился еще: тут ровно так!
- прибавил он, подавая антрепренеру триста рублей серебром.
У того задрожали руки.
- Хорошо играют, ваше превосходительство, - продолжал он, не зная от
радости, что говорить, - труппа чистень