но, помимо слов, в
звуках ее голоса, в задумчивой позе, в этой тонкой игре лица чувствовалась
какая-то глубокая затаенная тоска, сдержанные страдания, так что все смолкло
и притаило дыхание, и только в конце монолога, когда она, с грустной улыбкой
и взглянув на Калиновича, произнесла: "Хотя на свете одни только глаза,
которых я должна страшиться", публика не вытерпела и разразилась
аплодисментом. Козленев, вовсе уж не шутя и не стесняясь тем, что сидел в
ложе, стучал руками и ногами. Даже председатель казенной палаты, забыв мысль
о новом губернаторе, проговорил почти вслух: "Хорошо, очень хорошо!", а
любимый губернаторский писец опять заметил, что на глазах вице-губернатора,
молчавшего и не хлопавшего, заискрились слезы. Словом, сколько публика ни
была грубовата, как ни мало эстетически развита, но душа взяла свое, и когда
упал занавес, все остались как бы ошеломленные под влиянием совершенно
нового и неиспытанного впечатления, не понимая даже хорошенько, что это
такое. В первый еще раз на театральных подмостках стояла перед ними не
актриса, а женщина, с такой правдой страдающая, что, пожалуй, не встретишь
того и в жизни, где, как известно, очень много притворщиц. Во втором
действии артистка еще более поразила своих зрителей. Как светская женщина,
говорила она с майором, скромно старалась уклониться от благодарности
старика-нищего; встретила, наконец, своих господ, графа и графиню,
хлопотала, когда граф упал в воду; но в то же время каждый, не выключая, я
думаю, вон этого сиволапого мужика, свесившего из райка свою рыжую бороду, -
каждый чувствовал, как все это тяжело было ей. Все почти молодые женщины
ясней поняли, что и они, по большей части, осуждены так же притворяться -
поняли это и потихоньку отирали слезы. Экзальтированная сестра управляющего
палатою государственных имуществ, откинувшись на задок кресла, произнесла:
- Нет, это невозможно! Я бы на ее месте не вынесла!
С концом этого акта ужасно всех интересовало, что ж дальше будет.
- Чудесная актриса, чудесная! - слышалось всюду.
- Мила, чрезвычайно мила! - подтверждали дамы.
- Я только такую в Варшаве и видел, когда мы там стояли; а то ни в
Петербурге, ни в Москве нет такой, - рассказывал почти всем председатель
казенной палаты.
Калинович сидел, опустив голову.
В третьем акте драма начала развязываться. Графиня делает бедной
Эйлалии предложение от своего брата, честного майора. Отказать никаких нет
причин, но она не может его принять, потому что считает себя мало еще
пострадавшею.
- Не слыхали ли вы чего-нибудь о баронессе Мейнау? - спрашивает она.
- Да, - отвечала ей графиня, - мне помнится, что я что-то слышала об
этой твари... Она, как мне говорили, сделала несчастным честнейшего
человека.
- Самого честнейшего! - подтвердила Настенька и взглянула на
Калиновича.
- Она убежала от него с каким-то негодяем, - продолжала графиня.
- Так, - подтвердила Настенька, - но!.. - произнесла она, захлебываясь
от рыданий. - Но... - повторила она, бросаясь на колени, - не выгоняйте
меня, дайте мне местечко, где бы я могла спокойно умереть.
- Бога ради вы? - спросила растроганная графиня.
- Эта тварь - я, - отвечала Настенька глухим голосом.
Публика захлопала было, но опять как-то торжественно примолкла и стала
слушать.
- Я
звуках ее голоса, в задумчивой позе, в этой тонкой игре лица чувствовалась
какая-то глубокая затаенная тоска, сдержанные страдания, так что все смолкло
и притаило дыхание, и только в конце монолога, когда она, с грустной улыбкой
и взглянув на Калиновича, произнесла: "Хотя на свете одни только глаза,
которых я должна страшиться", публика не вытерпела и разразилась
аплодисментом. Козленев, вовсе уж не шутя и не стесняясь тем, что сидел в
ложе, стучал руками и ногами. Даже председатель казенной палаты, забыв мысль
о новом губернаторе, проговорил почти вслух: "Хорошо, очень хорошо!", а
любимый губернаторский писец опять заметил, что на глазах вице-губернатора,
молчавшего и не хлопавшего, заискрились слезы. Словом, сколько публика ни
была грубовата, как ни мало эстетически развита, но душа взяла свое, и когда
упал занавес, все остались как бы ошеломленные под влиянием совершенно
нового и неиспытанного впечатления, не понимая даже хорошенько, что это
такое. В первый еще раз на театральных подмостках стояла перед ними не
актриса, а женщина, с такой правдой страдающая, что, пожалуй, не встретишь
того и в жизни, где, как известно, очень много притворщиц. Во втором
действии артистка еще более поразила своих зрителей. Как светская женщина,
говорила она с майором, скромно старалась уклониться от благодарности
старика-нищего; встретила, наконец, своих господ, графа и графиню,
хлопотала, когда граф упал в воду; но в то же время каждый, не выключая, я
думаю, вон этого сиволапого мужика, свесившего из райка свою рыжую бороду, -
каждый чувствовал, как все это тяжело было ей. Все почти молодые женщины
ясней поняли, что и они, по большей части, осуждены так же притворяться -
поняли это и потихоньку отирали слезы. Экзальтированная сестра управляющего
палатою государственных имуществ, откинувшись на задок кресла, произнесла:
- Нет, это невозможно! Я бы на ее месте не вынесла!
С концом этого акта ужасно всех интересовало, что ж дальше будет.
- Чудесная актриса, чудесная! - слышалось всюду.
- Мила, чрезвычайно мила! - подтверждали дамы.
- Я только такую в Варшаве и видел, когда мы там стояли; а то ни в
Петербурге, ни в Москве нет такой, - рассказывал почти всем председатель
казенной палаты.
Калинович сидел, опустив голову.
В третьем акте драма начала развязываться. Графиня делает бедной
Эйлалии предложение от своего брата, честного майора. Отказать никаких нет
причин, но она не может его принять, потому что считает себя мало еще
пострадавшею.
- Не слыхали ли вы чего-нибудь о баронессе Мейнау? - спрашивает она.
- Да, - отвечала ей графиня, - мне помнится, что я что-то слышала об
этой твари... Она, как мне говорили, сделала несчастным честнейшего
человека.
- Самого честнейшего! - подтвердила Настенька и взглянула на
Калиновича.
- Она убежала от него с каким-то негодяем, - продолжала графиня.
- Так, - подтвердила Настенька, - но!.. - произнесла она, захлебываясь
от рыданий. - Но... - повторила она, бросаясь на колени, - не выгоняйте
меня, дайте мне местечко, где бы я могла спокойно умереть.
- Бога ради вы? - спросила растроганная графиня.
- Эта тварь - я, - отвечала Настенька глухим голосом.
Публика захлопала было, но опять как-то торжественно примолкла и стала
слушать.
- Я