ь; послышался
знакомый голос... Калинович вскочил. Непонятное предчувствие не обмануло
его: в комнату входила Настенька.
- Здравствуй! - говорила она.
Обезумевший Калинович бросился к ней и, схватив ее за руки, начал
ощупывать, как бы желая убедиться, не привидение ли это, а потом между ними
прошла та немая сцена неожиданных и радостных свиданий, где избыток чувств
не находит даже слов. Настенька, сама не зная, что делает, снимала с себя
бурнус, шляпку и раскладывала все это по разным углам, а Калинович только
глядел на нее.
- Как же это ты приехала? - заговорил он, наконец, беря ее за руку.
- А ты, друг мой, рад мне - да? Но какой же ты худой! Что это? Зачем
было так грустить? - отвечала она, всматриваясь ему в лицо.
- Рад, - отвечал Калинович, опускаясь на диван и привлекая к себе
Настеньку. - Господи! - произнес он и, схватив себя за голову, зарыдал.
- Что это, друг мой, как это тебе не стыдно? Перестань! - говорила она,
утирая ему глаза платком.
- Как же это ты приехала? Господи! - повторил Калинович.
- Так и приехала. Ты написал, что болен; я сказала отцу и приехала.
- А что отец? Скажи мне...
- Он, бедный - пожалей его - болен, в параличе, - отвечала Настенька, и
голос ее задрожал.
- Как же это? - повторил Калинович, все еще не могший прийти в себя.
Сколько ни был он рад приезду Настеньки, но в глубине души его уже
шевельнулся отвратительный вопрос: "Как же и на что мы будем жить?"
- Вели, однако, взять мои вещи у извозчика! Есть у тебя кто-нибудь? -
продолжала Настенька.
- Есть. Эй, Федор! - крикнул Калинович.
Федор, конечно, не откликнулся на первый зов.
- Что ж ты, болван? - повторил Калинович. - Поди сейчас и принеси сюда
вещи от извозчика.
Федор, сердито промычавши себе под нос, ушел.
- Ну что, не брани его! - сказала Настенька.
Калинович горько улыбнулся.
- Если бы ты, душа моя, только знала, что я, бывши больным, перенес от
этого животного... - проговорил он.
- Очень знаю и знала, но теперь тебе будет хорошо: я сама тебе стану
служить, - отвечала Настенька, прижимаясь к нему.
Федор принес три узла, составлявшие весь ее багаж.
- Сколько я тебе, друг мой, денег привезла! - продолжала она, проворно
вскакивая с дивана, и, достав из одного мешочка шкатулку, отперла ее и
показала Калиновичу. Там было тысячи две серебром.
- Ах, ты сумасшедшая! Какие же это деньги? - спросил он.
- Не твое дело, - отвечала Настенька. - Однако я ужасно устала и есть
хочу. Что ж ты мне чаю не велишь дать? - прибавила она.
- Федор! Самовар! Живей! - крикнул Калинович и опять привлек к себе
Настеньку, посадил ее около себя, обнял и начал целовать.
На глазах его снова навернулись слезы.
- Ах, какой ты истеричный стал! Ведь я теперь около тебя; о чем же
плакать? - говорила Настенька.
Федор принес нечищеный самовар и две старые чашки.
- Перестань же, я чаю хочу. А ты хочешь? - прибавила она.
- Да, налей и мне! Ты давно уж меня не поила чаем, - отвечал Калинович.
- Давно, друг мой, - сказала Настенька и, поцеловав еще раз Калиновича,
села разливать чай. - Ах, какие гадкие чашки! - говорила она, тщательно
обмывая с чашек грязь. - И вообще, cher ami, посмотри, как у тебя в комнате
грязно и нехорошо! При мне этого не будет: я все приведу в порядок.
- Не до чего было: умирать сбир
знакомый голос... Калинович вскочил. Непонятное предчувствие не обмануло
его: в комнату входила Настенька.
- Здравствуй! - говорила она.
Обезумевший Калинович бросился к ней и, схватив ее за руки, начал
ощупывать, как бы желая убедиться, не привидение ли это, а потом между ними
прошла та немая сцена неожиданных и радостных свиданий, где избыток чувств
не находит даже слов. Настенька, сама не зная, что делает, снимала с себя
бурнус, шляпку и раскладывала все это по разным углам, а Калинович только
глядел на нее.
- Как же это ты приехала? - заговорил он, наконец, беря ее за руку.
- А ты, друг мой, рад мне - да? Но какой же ты худой! Что это? Зачем
было так грустить? - отвечала она, всматриваясь ему в лицо.
- Рад, - отвечал Калинович, опускаясь на диван и привлекая к себе
Настеньку. - Господи! - произнес он и, схватив себя за голову, зарыдал.
- Что это, друг мой, как это тебе не стыдно? Перестань! - говорила она,
утирая ему глаза платком.
- Как же это ты приехала? Господи! - повторил Калинович.
- Так и приехала. Ты написал, что болен; я сказала отцу и приехала.
- А что отец? Скажи мне...
- Он, бедный - пожалей его - болен, в параличе, - отвечала Настенька, и
голос ее задрожал.
- Как же это? - повторил Калинович, все еще не могший прийти в себя.
Сколько ни был он рад приезду Настеньки, но в глубине души его уже
шевельнулся отвратительный вопрос: "Как же и на что мы будем жить?"
- Вели, однако, взять мои вещи у извозчика! Есть у тебя кто-нибудь? -
продолжала Настенька.
- Есть. Эй, Федор! - крикнул Калинович.
Федор, конечно, не откликнулся на первый зов.
- Что ж ты, болван? - повторил Калинович. - Поди сейчас и принеси сюда
вещи от извозчика.
Федор, сердито промычавши себе под нос, ушел.
- Ну что, не брани его! - сказала Настенька.
Калинович горько улыбнулся.
- Если бы ты, душа моя, только знала, что я, бывши больным, перенес от
этого животного... - проговорил он.
- Очень знаю и знала, но теперь тебе будет хорошо: я сама тебе стану
служить, - отвечала Настенька, прижимаясь к нему.
Федор принес три узла, составлявшие весь ее багаж.
- Сколько я тебе, друг мой, денег привезла! - продолжала она, проворно
вскакивая с дивана, и, достав из одного мешочка шкатулку, отперла ее и
показала Калиновичу. Там было тысячи две серебром.
- Ах, ты сумасшедшая! Какие же это деньги? - спросил он.
- Не твое дело, - отвечала Настенька. - Однако я ужасно устала и есть
хочу. Что ж ты мне чаю не велишь дать? - прибавила она.
- Федор! Самовар! Живей! - крикнул Калинович и опять привлек к себе
Настеньку, посадил ее около себя, обнял и начал целовать.
На глазах его снова навернулись слезы.
- Ах, какой ты истеричный стал! Ведь я теперь около тебя; о чем же
плакать? - говорила Настенька.
Федор принес нечищеный самовар и две старые чашки.
- Перестань же, я чаю хочу. А ты хочешь? - прибавила она.
- Да, налей и мне! Ты давно уж меня не поила чаем, - отвечал Калинович.
- Давно, друг мой, - сказала Настенька и, поцеловав еще раз Калиновича,
села разливать чай. - Ах, какие гадкие чашки! - говорила она, тщательно
обмывая с чашек грязь. - И вообще, cher ami, посмотри, как у тебя в комнате
грязно и нехорошо! При мне этого не будет: я все приведу в порядок.
- Не до чего было: умирать сбир