ь губу; она вообще очень не любила
противоречия, а в этом случае даже и не ожидала.
- Это, Петр Михайлыч, обыкновенно говорят как один пустой предлог! -
возразила она. - Я не знаю, а по-моему, этот молодой человек - очень хороший
жених для Настасьи Петровны. Если он беден, так бедность не порок.
Петру Михайлычу стало уж немного досадно.
- Бедность точно не порок, - возразил он, в свою очередь, - и мы не
можем принять предложения господина Медиокритского не потому, что он беден,
а потому, что он человек совершенно необразованный и, как я слышал, с
довольно дурными нравственными наклонностями.
- Здесь, кажется, у всех одно образование, что у женихов, что у невест!
- проговорила исправница с насмешкою.
Настенька, бывшая свидетельницей этой сцены, не вытерпела.
- У вас, Марья Ивановна, у самих дочь невеста, - сказала она, - если
вам так нравится Медиокритский, так вам лучше выдать за него вашу дочь.
- Нет-с, он не может быть женихом моей дочери, - произнесла с ударением
исправница.
- Почему же вы думаете, что он может быть моим женихом? - спросила
гордо и вся вспыхнув Настенька.
- Ах, боже мой! - воскликнула исправница. - Я ничего не думала, а
исполнила только безотступную просьбу молодого человека. Стало быть, он имел
какое-нибудь право, и ему была подана какая-нибудь надежда - я этого не
знаю!
Настенька вышла из себя; на глазах ее навернулись слезы.
- Подавали ему надежду, вероятно, вы, а не я, и я вас прошу не
беспокоиться о моей судьбе и избавить меня от ваших сватаний за кого бы то
ни было, - проговорила она взволнованным голосом и проворно ушла.
Исправница насмешливо посмотрела ей вслед.
- И ваш ответ, Петр Михайлыч, будет тот же? - спросила она.
- Совершенно тот же, Марья Ивановна, - отвечал Петр Михайлыч, - и мне
только очень жаль, что вы изволили принять на себя это обидное для нас
поручение.
- А я, конечно, еще более сожалею об этом, потому что точно надобно
быть очень осторожной в этих случаях и хорошо знать, с какими людьми будешь
иметь дело, - проговорила исправница, порывисто завязывая ленты своей шляпы
и надевая подкрашенное боа, и тотчас же уехала.
Петр Михайлыч проводил ее до лакейской и возвратился к дочери, которая
сидела и плакала.
- Это что, Настенька, плакать изволишь?.. Что это?.. Как тебе не
стыдно! Что за малодушие!
- Это, папенька, ужасно! Она скоро приедет лакея своего сватать за
меня. Ее бы выгнать надобно!
- Ну, ну, перестань! Какая вспыльчивая! Всяким вздором огорчаешься.
Давай-ка лучше читать! - говорил старик.
Но Настенька и читать не могла.
Случай этот окончательно разъединил ее с маленьким уездным мирком;
никуда не выезжая и встречаясь только с знакомыми в церкви или на городском
валу, где гуляла иногда в летние вечера с отцом, или, наконец, у себя в
доме, она никогда не позволяла себе поклониться первой и даже на вопросы,
которые ей делали, отмалчивалась или отвечала односложно и как-то
неприязненно.
III
Недели через три после состояния приказа, вечером, Петр Михайлыч, к
большому удовольствию капитана, читал историю двенадцатого года
Данилевского{26}, а Настенька сидела у окна и задумчиво глядела на поляну,
облитую бледным лунным светом. В прихожую пришел Гаврилыч и начал что-
противоречия, а в этом случае даже и не ожидала.
- Это, Петр Михайлыч, обыкновенно говорят как один пустой предлог! -
возразила она. - Я не знаю, а по-моему, этот молодой человек - очень хороший
жених для Настасьи Петровны. Если он беден, так бедность не порок.
Петру Михайлычу стало уж немного досадно.
- Бедность точно не порок, - возразил он, в свою очередь, - и мы не
можем принять предложения господина Медиокритского не потому, что он беден,
а потому, что он человек совершенно необразованный и, как я слышал, с
довольно дурными нравственными наклонностями.
- Здесь, кажется, у всех одно образование, что у женихов, что у невест!
- проговорила исправница с насмешкою.
Настенька, бывшая свидетельницей этой сцены, не вытерпела.
- У вас, Марья Ивановна, у самих дочь невеста, - сказала она, - если
вам так нравится Медиокритский, так вам лучше выдать за него вашу дочь.
- Нет-с, он не может быть женихом моей дочери, - произнесла с ударением
исправница.
- Почему же вы думаете, что он может быть моим женихом? - спросила
гордо и вся вспыхнув Настенька.
- Ах, боже мой! - воскликнула исправница. - Я ничего не думала, а
исполнила только безотступную просьбу молодого человека. Стало быть, он имел
какое-нибудь право, и ему была подана какая-нибудь надежда - я этого не
знаю!
Настенька вышла из себя; на глазах ее навернулись слезы.
- Подавали ему надежду, вероятно, вы, а не я, и я вас прошу не
беспокоиться о моей судьбе и избавить меня от ваших сватаний за кого бы то
ни было, - проговорила она взволнованным голосом и проворно ушла.
Исправница насмешливо посмотрела ей вслед.
- И ваш ответ, Петр Михайлыч, будет тот же? - спросила она.
- Совершенно тот же, Марья Ивановна, - отвечал Петр Михайлыч, - и мне
только очень жаль, что вы изволили принять на себя это обидное для нас
поручение.
- А я, конечно, еще более сожалею об этом, потому что точно надобно
быть очень осторожной в этих случаях и хорошо знать, с какими людьми будешь
иметь дело, - проговорила исправница, порывисто завязывая ленты своей шляпы
и надевая подкрашенное боа, и тотчас же уехала.
Петр Михайлыч проводил ее до лакейской и возвратился к дочери, которая
сидела и плакала.
- Это что, Настенька, плакать изволишь?.. Что это?.. Как тебе не
стыдно! Что за малодушие!
- Это, папенька, ужасно! Она скоро приедет лакея своего сватать за
меня. Ее бы выгнать надобно!
- Ну, ну, перестань! Какая вспыльчивая! Всяким вздором огорчаешься.
Давай-ка лучше читать! - говорил старик.
Но Настенька и читать не могла.
Случай этот окончательно разъединил ее с маленьким уездным мирком;
никуда не выезжая и встречаясь только с знакомыми в церкви или на городском
валу, где гуляла иногда в летние вечера с отцом, или, наконец, у себя в
доме, она никогда не позволяла себе поклониться первой и даже на вопросы,
которые ей делали, отмалчивалась или отвечала односложно и как-то
неприязненно.
III
Недели через три после состояния приказа, вечером, Петр Михайлыч, к
большому удовольствию капитана, читал историю двенадцатого года
Данилевского{26}, а Настенька сидела у окна и задумчиво глядела на поляну,
облитую бледным лунным светом. В прихожую пришел Гаврилыч и начал что-