ждами, обещаниями, - ну и
в таком случае мы, благодаря бога, не древние, не можем безнаказанно
допускать амуру писать клятвы на воде. Шутить чужой страстью так же
непозволительно, как и тратить бесплатно чужие деньги.
- Вы говорите: "Завлекали"! Кто же в наше время решится быть Ловеласом;
что ли? - возразил Калинович. - Но хоть бы теперь, я сам был тоже увлечен и
не скрывал этого, но потом уяснил самому себе степень собственного чувства и
вижу, что нет...
- Чего же, собственно, нет? - спросил Белавин, еще пристальнее взглянув
на Калиновича.
Тот несколько замялся.
- Нет того, что не могу на ней жениться, - отвечал он.
Белавин опять на некоторое время задумался.
- Жениться! - повторил он. - Что ж! Если вы не решаетесь на брак по
вашим обстоятельствам или не рискуете на него из нравственного опасения -
любите просто.
- Как же просто? - воскликнул Калинович. - Это уж какая-то чересчур
рыцарская и донкихотская любовь, не имеющая ни плоти, ни формы.
- Донкихотская! - повторил, грустно покачав головой, Белавин. - Не
говорите этого. Вам особенно, как литератору, грех поддерживать это
мертвящее направление, которое все, что не носит на себе какого-нибудь
официального авторитета, что не представляет на ощупь осязательной пользы,
все это окрестили донкихотством. И, поверьте мне, бесплодно проживает ваше
поколение, потому что оно окончательно утратило романтизм, - тот общий
романтизм, который, с одной стороны, выразился в сентиментальности, а с
другой, слышался в лире Байрона и сказался открытием паров. Да-с, не
коммерция ваша, этот плут общечеловеческий, который пожинает теперь плоды,
создала и изобрела железную дорогу и винт: их создал романтизм в науке. Что
вы улыбаетесь? Конечно, уж начало этому кроется даже не в голове ловкого
механика, приложившего силу к делу, а прямо в полусумасшедших теориях
алхимиков. Помилуйте, как это возможно! Я с ужасом смотрю на современную
молодежь, - продолжал он еще с большим одушевлением, - что ж, наконец,
составляет для них смак в жизни? Деньги и разврат! По их мнению, женщина не
имеет другого значения, как в форме богатой невесты либо публичной особы -
это ужасно! Тогда как я еще очень хорошо помню наших дядей и отцов, которые,
если б сравнить их с нами, показались бы атлетами, были и выпить и покутить
не дураки, а между тем эти люди, потому только, что нюхнули романтизма,
умели и не стыдились любить женщин, по десятку лет не видавшись с ними и
поддерживая чувство одной только перепиской.
На последних словах Калинович опять улыбнулся.
- На романтизм, собственно стерновский, - возразил он, - я смотрю
совершенно иначе. По-моему, он предполагает величайшее бесстрастие. Одна уж
эта способность довольствоваться какой-нибудь перепиской показывает
нравственное уродство, потому что, как вы хотите, но одни вечные письма на
человека нормального, неизломанного всегда будут иметь скорее раздражающее,
чем удовлетворяющее влияние.
- Отчего ж раздражающее? Вы смешиваете чувство с чувственностью, -
заметил Белавин.
- О боже мой! Но каким же образом можно отделить, особенно в деле
любви, душу от тела? Это как корни с землей: они ее переплетают, а она их
облепляет, и я именно потому не позволяю себе переписки, чтоб не делать
девушке еще большего зла.
- Снявши голову, п
в таком случае мы, благодаря бога, не древние, не можем безнаказанно
допускать амуру писать клятвы на воде. Шутить чужой страстью так же
непозволительно, как и тратить бесплатно чужие деньги.
- Вы говорите: "Завлекали"! Кто же в наше время решится быть Ловеласом;
что ли? - возразил Калинович. - Но хоть бы теперь, я сам был тоже увлечен и
не скрывал этого, но потом уяснил самому себе степень собственного чувства и
вижу, что нет...
- Чего же, собственно, нет? - спросил Белавин, еще пристальнее взглянув
на Калиновича.
Тот несколько замялся.
- Нет того, что не могу на ней жениться, - отвечал он.
Белавин опять на некоторое время задумался.
- Жениться! - повторил он. - Что ж! Если вы не решаетесь на брак по
вашим обстоятельствам или не рискуете на него из нравственного опасения -
любите просто.
- Как же просто? - воскликнул Калинович. - Это уж какая-то чересчур
рыцарская и донкихотская любовь, не имеющая ни плоти, ни формы.
- Донкихотская! - повторил, грустно покачав головой, Белавин. - Не
говорите этого. Вам особенно, как литератору, грех поддерживать это
мертвящее направление, которое все, что не носит на себе какого-нибудь
официального авторитета, что не представляет на ощупь осязательной пользы,
все это окрестили донкихотством. И, поверьте мне, бесплодно проживает ваше
поколение, потому что оно окончательно утратило романтизм, - тот общий
романтизм, который, с одной стороны, выразился в сентиментальности, а с
другой, слышался в лире Байрона и сказался открытием паров. Да-с, не
коммерция ваша, этот плут общечеловеческий, который пожинает теперь плоды,
создала и изобрела железную дорогу и винт: их создал романтизм в науке. Что
вы улыбаетесь? Конечно, уж начало этому кроется даже не в голове ловкого
механика, приложившего силу к делу, а прямо в полусумасшедших теориях
алхимиков. Помилуйте, как это возможно! Я с ужасом смотрю на современную
молодежь, - продолжал он еще с большим одушевлением, - что ж, наконец,
составляет для них смак в жизни? Деньги и разврат! По их мнению, женщина не
имеет другого значения, как в форме богатой невесты либо публичной особы -
это ужасно! Тогда как я еще очень хорошо помню наших дядей и отцов, которые,
если б сравнить их с нами, показались бы атлетами, были и выпить и покутить
не дураки, а между тем эти люди, потому только, что нюхнули романтизма,
умели и не стыдились любить женщин, по десятку лет не видавшись с ними и
поддерживая чувство одной только перепиской.
На последних словах Калинович опять улыбнулся.
- На романтизм, собственно стерновский, - возразил он, - я смотрю
совершенно иначе. По-моему, он предполагает величайшее бесстрастие. Одна уж
эта способность довольствоваться какой-нибудь перепиской показывает
нравственное уродство, потому что, как вы хотите, но одни вечные письма на
человека нормального, неизломанного всегда будут иметь скорее раздражающее,
чем удовлетворяющее влияние.
- Отчего ж раздражающее? Вы смешиваете чувство с чувственностью, -
заметил Белавин.
- О боже мой! Но каким же образом можно отделить, особенно в деле
любви, душу от тела? Это как корни с землей: они ее переплетают, а она их
облепляет, и я именно потому не позволяю себе переписки, чтоб не делать
девушке еще большего зла.
- Снявши голову, п