о волосам не тужат! И вы, кажется, этим оправдываете
одно свое простое нежелание, - произнес с улыбкою Белавин.
- Напротив, мне это очень тяжело, - подхватил Калинович. - Я теперь
живу в какой-то душной пустыне! Алчущий сердцем, я знаю, где бежит свежий
источник, способный утолить меня, но нейду к нему по милости этого
проклятого анализа, который, как червь, подъедает всякое чувство, всякую
радость в самом еще зародыше и, ей-богу, составляет одно из величайших
несчастий человека.
Белавин опять усмехнулся.
- Да, - произнес он, - много сделал он добра, да много и зла; он
погубил было философию, так что она едва вынырнула на плечах Гегеля из того
омута, и то еще не совсем; а прочие знания, бог знает, куда и пошли. Все это
бросилось в детали, подробности; общее пропало совершенно из глаз, и
сольется ли когда-нибудь все это во что-нибудь целое, и к чему все это
поведет... Удивительно!
- Поведет, конечно, к открытиям.
- Да, вероятно; но все это будет мелко, бесплодно, и, поверьте мне, что
все истинно великое и доброе, нужное для человека, подсказывалось
синтетическим путем.
- Романтизмом науки! - заметил с усмешкой Калинович.
- Да, именно, романтизмом, - говорил Белавин, вставая. - Прощайте,
однако, мне пора.
- Куда же вы?
- В оперу итальянскую таскаюсь. До свиданья.
- Из наших, однако, положений, - говорил Калинович, провожая гостя, -
можно вывести довольно странное заключение, что господин, о котором мы с
вами давеча говорили, должен быть величайший романтик.
- Это как? - спросил тот.
- По решительному отсутствию анализа, которого, я думаю, в нем ни на
грош нет.
Белавин покатился со смеху.
- Напротив! - возразил он. - У них, если хотите, есть анализ, и даже
эта бесплодная логическая способность делать посылки и заключения развита
более, чем у кого-либо; но дело в том, что единица уж очень крупна: всякое
нечистое дело, прикинутое к ней, покажется совершеннейшими пустяками, меньше
нуля. Прощайте, однако, au revoir! - заключил Белавин.
После беседы этой Калинович остался окончательно в каком-то лирическом
настроении духа. Первым его делом было сейчас же приняться за письмо к
Настеньке.
"Мой единственный и бесценный друг! (писал он) Первое мое слово будет:
прост" меня, что так долго не уведомлял о себе; причина тому была
уважительная: я не хотел вовсе к тебе писать, потому что, уезжая, решился
покинуть тебя, оставить, бросить, презреть - все, что хочешь, и в оправдание
свое хочу сказать только одно: делаясь лжецом и обманщиком, я поступал в
этом случае не как ветреный и пустой мальчишка, а как человек, глубоко
сознающий всю черноту своего поступка, который омывал его кровавыми слезами,
но поступить иначе не мог. Из двух зол, мне казалось, я выбирал для тебя
лучшее: ни тоска обманутой любви, ни горесть родных твоих, ни худая огласка,
которая, вероятно, теперь идет про тебя, ничего не в состоянии сравниться с
теми мучениями, на которые бы ты была обречена, если б я остался и сделался
твоим мужем. Я истерзал бы тебя обидным раскаянием, своими бесполезными
жалобами и, может быть, даже ненавистью своей. Что делать! Я не рожден для
счастия семейной жизни в бедной доле. Честолюбие живет во мне, кажется, на
счет всех других страстей и чувств, как будто бы древний римлянин возродился
во мне. Т
одно свое простое нежелание, - произнес с улыбкою Белавин.
- Напротив, мне это очень тяжело, - подхватил Калинович. - Я теперь
живу в какой-то душной пустыне! Алчущий сердцем, я знаю, где бежит свежий
источник, способный утолить меня, но нейду к нему по милости этого
проклятого анализа, который, как червь, подъедает всякое чувство, всякую
радость в самом еще зародыше и, ей-богу, составляет одно из величайших
несчастий человека.
Белавин опять усмехнулся.
- Да, - произнес он, - много сделал он добра, да много и зла; он
погубил было философию, так что она едва вынырнула на плечах Гегеля из того
омута, и то еще не совсем; а прочие знания, бог знает, куда и пошли. Все это
бросилось в детали, подробности; общее пропало совершенно из глаз, и
сольется ли когда-нибудь все это во что-нибудь целое, и к чему все это
поведет... Удивительно!
- Поведет, конечно, к открытиям.
- Да, вероятно; но все это будет мелко, бесплодно, и, поверьте мне, что
все истинно великое и доброе, нужное для человека, подсказывалось
синтетическим путем.
- Романтизмом науки! - заметил с усмешкой Калинович.
- Да, именно, романтизмом, - говорил Белавин, вставая. - Прощайте,
однако, мне пора.
- Куда же вы?
- В оперу итальянскую таскаюсь. До свиданья.
- Из наших, однако, положений, - говорил Калинович, провожая гостя, -
можно вывести довольно странное заключение, что господин, о котором мы с
вами давеча говорили, должен быть величайший романтик.
- Это как? - спросил тот.
- По решительному отсутствию анализа, которого, я думаю, в нем ни на
грош нет.
Белавин покатился со смеху.
- Напротив! - возразил он. - У них, если хотите, есть анализ, и даже
эта бесплодная логическая способность делать посылки и заключения развита
более, чем у кого-либо; но дело в том, что единица уж очень крупна: всякое
нечистое дело, прикинутое к ней, покажется совершеннейшими пустяками, меньше
нуля. Прощайте, однако, au revoir! - заключил Белавин.
После беседы этой Калинович остался окончательно в каком-то лирическом
настроении духа. Первым его делом было сейчас же приняться за письмо к
Настеньке.
"Мой единственный и бесценный друг! (писал он) Первое мое слово будет:
прост" меня, что так долго не уведомлял о себе; причина тому была
уважительная: я не хотел вовсе к тебе писать, потому что, уезжая, решился
покинуть тебя, оставить, бросить, презреть - все, что хочешь, и в оправдание
свое хочу сказать только одно: делаясь лжецом и обманщиком, я поступал в
этом случае не как ветреный и пустой мальчишка, а как человек, глубоко
сознающий всю черноту своего поступка, который омывал его кровавыми слезами,
но поступить иначе не мог. Из двух зол, мне казалось, я выбирал для тебя
лучшее: ни тоска обманутой любви, ни горесть родных твоих, ни худая огласка,
которая, вероятно, теперь идет про тебя, ничего не в состоянии сравниться с
теми мучениями, на которые бы ты была обречена, если б я остался и сделался
твоим мужем. Я истерзал бы тебя обидным раскаянием, своими бесполезными
жалобами и, может быть, даже ненавистью своей. Что делать! Я не рожден для
счастия семейной жизни в бедной доле. Честолюбие живет во мне, кажется, на
счет всех других страстей и чувств, как будто бы древний римлянин возродился
во мне. Т