продолжала она, - в свою
пору был большой человек, куражливый. Приедет, бывало, на квартиру, так
знай, хозяйка, что делать, не подавай вчерашнего кушанья или самовар
нечищеный.
Старик горько улыбнулся.
- Не думали и мы, сударыня, что наше родное детище будет таким, -
проговорила старушка своим жеманным и несколько плаксивым тоном.
- Что говорить, мать моя, что говорить! - подхватила хозяйка, тоже
плачевным тоном.
- Остался после дочери моей родной, - продолжала старушка, - словно
ненаглядный брильянт для нас; думали, утехой да радостью будет в нашем
одиночестве да старости; обучали как дворянского сына; отпустили в Москву по
торговой части к людям, кажется, хорошим.
- Что говорить, что говорить, мать моя, - подхватила еще раз хозяйка.
- Что ж он, загулял там? - спросил я.
- Бог знает, сударь, как сказать, хозяева ли обижали или сам себя не
поберег, - отвечала старушка.
Старик горько улыбнулся и перебил жену:
- Он еще с детства себя не берег, оттого, что в баловстве родился и
вырос; другие промышленники по этому же делу, еще в мальчиках живши, в дома
присылают, а наш все из дому пишет да требует: посылали, посылали, наконец,
сами в разоренье пришли. А тут слышим, что по таким делам пошел, что,
пожалуй, и в острог попадет. Стали писать и звать, так только через два года
явился: пришел наг и бос. Обули, одели, думая, что в наших глазах
исправленье будет, а вместо того с первой же недели потащил все из дому в
кабак...
С каждым словом в голосе старика слышалось более и более строгости, а
на глазах старушки навернулись слезы.
- Чьих же вы господ были? - спросил я, чтобы прекратить этот, видимо,
тяжелый для них разговор.
- Господ мы были: госпожи гоф-интенданши{403} Пасмуровой, - отвечал
слепец внушительно.
- Гоф-интендантши Пасмуровой, - повторил я, припоминая, что мне еще
матушка рассказывала что-то такое о гоф-интендантше Пасмуровой как о
большой, по-тогдашнему, барыне.
- Ваша госпожа была здесь довольно знатное и известное лицо? - сказал
я.
При этом вопросе лицо старика окончательно просветлело.
- Госпожа наша, - начал он, не торопясь и с ударением, - была, может,
наипервая особа в России: только званье имела, что женщина была; а что
супротив их ни один мужчина говорить не мог. Как ими сказано, так и быть
должно. Умнейшего ума были дама.
- Хорошо, говорят, жила, открыто? - спросил я.
- По-царски или как бы фельдмаршалше какой подобает. Своей братьи
помещиков круглый год неразъездная была. В доме сорок комнат, и то по
годовым праздникам тесно бывало. Словно саранчи налетит с мамками, с
детками, с няньками, всем прием был, - заключил старик каким-то чехвальным
тоном. Я понял, что передо мной один из тех старых слуг прежних барь,
которые росли и старелись, с одной стороны, в модном, по-тогдашнему, тоне, а
с другой - под палкой...
- Ты, верно, управителем был? - спросил я.
- Я был, сударь, - отвечал старик, зажимая глаза и как бы сбираясь с
мыслями, - был, по-нашему, по-старинному сказать, главный дворецкий: одно
дело - вся лакейская прислуга, а их было человек двадцать с музыкантами, все
под моей командой были, а паче того, сервировка к столу: покойная госпожа
наша не любила, чтобы попросту это было, каждый день парад! А другое: зрение
они слабое имели,
пору был большой человек, куражливый. Приедет, бывало, на квартиру, так
знай, хозяйка, что делать, не подавай вчерашнего кушанья или самовар
нечищеный.
Старик горько улыбнулся.
- Не думали и мы, сударыня, что наше родное детище будет таким, -
проговорила старушка своим жеманным и несколько плаксивым тоном.
- Что говорить, мать моя, что говорить! - подхватила хозяйка, тоже
плачевным тоном.
- Остался после дочери моей родной, - продолжала старушка, - словно
ненаглядный брильянт для нас; думали, утехой да радостью будет в нашем
одиночестве да старости; обучали как дворянского сына; отпустили в Москву по
торговой части к людям, кажется, хорошим.
- Что говорить, что говорить, мать моя, - подхватила еще раз хозяйка.
- Что ж он, загулял там? - спросил я.
- Бог знает, сударь, как сказать, хозяева ли обижали или сам себя не
поберег, - отвечала старушка.
Старик горько улыбнулся и перебил жену:
- Он еще с детства себя не берег, оттого, что в баловстве родился и
вырос; другие промышленники по этому же делу, еще в мальчиках живши, в дома
присылают, а наш все из дому пишет да требует: посылали, посылали, наконец,
сами в разоренье пришли. А тут слышим, что по таким делам пошел, что,
пожалуй, и в острог попадет. Стали писать и звать, так только через два года
явился: пришел наг и бос. Обули, одели, думая, что в наших глазах
исправленье будет, а вместо того с первой же недели потащил все из дому в
кабак...
С каждым словом в голосе старика слышалось более и более строгости, а
на глазах старушки навернулись слезы.
- Чьих же вы господ были? - спросил я, чтобы прекратить этот, видимо,
тяжелый для них разговор.
- Господ мы были: госпожи гоф-интенданши{403} Пасмуровой, - отвечал
слепец внушительно.
- Гоф-интендантши Пасмуровой, - повторил я, припоминая, что мне еще
матушка рассказывала что-то такое о гоф-интендантше Пасмуровой как о
большой, по-тогдашнему, барыне.
- Ваша госпожа была здесь довольно знатное и известное лицо? - сказал
я.
При этом вопросе лицо старика окончательно просветлело.
- Госпожа наша, - начал он, не торопясь и с ударением, - была, может,
наипервая особа в России: только званье имела, что женщина была; а что
супротив их ни один мужчина говорить не мог. Как ими сказано, так и быть
должно. Умнейшего ума были дама.
- Хорошо, говорят, жила, открыто? - спросил я.
- По-царски или как бы фельдмаршалше какой подобает. Своей братьи
помещиков круглый год неразъездная была. В доме сорок комнат, и то по
годовым праздникам тесно бывало. Словно саранчи налетит с мамками, с
детками, с няньками, всем прием был, - заключил старик каким-то чехвальным
тоном. Я понял, что передо мной один из тех старых слуг прежних барь,
которые росли и старелись, с одной стороны, в модном, по-тогдашнему, тоне, а
с другой - под палкой...
- Ты, верно, управителем был? - спросил я.
- Я был, сударь, - отвечал старик, зажимая глаза и как бы сбираясь с
мыслями, - был, по-нашему, по-старинному сказать, главный дворецкий: одно
дело - вся лакейская прислуга, а их было человек двадцать с музыкантами, все
под моей командой были, а паче того, сервировка к столу: покойная госпожа
наша не любила, чтобы попросту это было, каждый день парад! А другое: зрение
они слабое имели,