овляясь, кажется, к длинному рассказу. Но в это время
из соседней комнаты послышался треск и закричал сиплый голос:
- Пусти меня, кто меня смеет вязать. Ванька... хозяин мой... подлец,
дай водки! Пусти меня... - и снова треск.
- Успокойте себя, Владимир Васильич, просим вас покорнейше, сусните
хоть немножко, право слово, вам легче будет! - отвечал фистулой другой
голос.
- Легче? Легости мне не надо. Я, значит, гуляю, а ты подлец - вот весь
мой разговор с тобой, и кончено! - произнес сиплый голос и потом запел:
Гусар, на саблю опираясь,
В глубокой горести стоял!{401}
- Кто там такой? - спросил я.
- Охотник, батюшка... мужички в рекруты везут сдавать за себя...
охотник загулял, - отвечала хозяйка.
- Что же трещит там такое?
- Ну, да хмелен уж очень, так посвязали его... опасаются тоже, чтобы
чего не случилось, сюда-то уж приехал до зелена змея пьяный, да и здесь еще
полштофа выпил, ну так и опасаются, посвязали.
- В таком случае, тетка, пусти меня в избу, здесь угарно, да и пьяный,
- сказал я, вставая.
- Батюшка, да в избе-то тараканы, морозила, морозила, не переводятся
окаянные, да и только.
- Нет, ничего, я не боюсь тараканов.
- Ну, как изволишь, - отвечала старуха и стала провожать меня, бормоча:
- Опасаются тоже, пятьсот рублев уж прогулял, пожалуй, еще облопается -
и пропали денежки.
Изба, куда я вошел, была большая и обрядная, стены струганые, печь
белая, перегородка от нее дощаная, лавки и полицы чисто вымытые. В переднем
углу под образами стоял стол, за которым сидел старик с бритой бородой, с
двумя седыми клочками волос на висках, с умным выражением в лице и, как
видно, слепой. Одет он был в синий, старинного покроя, суконный сюртук,
из-под которого виднелась манишка с брыжами и кашемировый полосатый жилет,
тоже, должно быть, очень старинный. Весь этот ветхий костюм его был чист и
сбережен наперекор, кажется, самому времени. Рядом с ним помещалась тоже
очень опрятная и благообразная старушка, в худеньком старом капоре и в
ситцевом ватном капоте. На первый взгляд я подумал, что это бедные дворяне.
При входе моем старушка сейчас встала, сказала что-то старику, тот
приподнялся, и оба поклонились мне.
- Садитесь, пожалуйста, место будет, - сказал я.
- Ничего, сударь, - отвечала старушка каким-то жеманным голосом,
отодвигая свои скудные пожитки в мешочке.
- Сидите, пожалуйста, - повторил я.
Старик прислушался к моим словам и, ощупав с осторожностью слепца
лавку, сел, а потом, опершись на свою клюку, уставил на меня свои мутные
глаза; старушка не садилась и продолжала стоять в довольно почтительной
позе. Я догадался, что это не дворяне.
- Куда едете, любезные? - спросил я.
- В губернский город, милостивый государь, - отвечал старик печальным
голосом.
- Дедушки, батюшка, охотника этого; провожают его... дедушки, -
подхватила хозяйка, ставившая на стол самовар.
- Деды этого молодца? - сказал я.
- Деды, - отвечал, глубоко вздохнув, старик и потупил свою седую
голову.
- А званья какого?
- Мещане, ваше высокородие.
- Из роду мещане?
- Никак нет-с, напредь того были господские люди.
- Не в эком бы месте внуку Якова Иваныча надо быть, - вмешалась
хозяйка, - вот при нем, при старичке, говорю, -
из соседней комнаты послышался треск и закричал сиплый голос:
- Пусти меня, кто меня смеет вязать. Ванька... хозяин мой... подлец,
дай водки! Пусти меня... - и снова треск.
- Успокойте себя, Владимир Васильич, просим вас покорнейше, сусните
хоть немножко, право слово, вам легче будет! - отвечал фистулой другой
голос.
- Легче? Легости мне не надо. Я, значит, гуляю, а ты подлец - вот весь
мой разговор с тобой, и кончено! - произнес сиплый голос и потом запел:
Гусар, на саблю опираясь,
В глубокой горести стоял!{401}
- Кто там такой? - спросил я.
- Охотник, батюшка... мужички в рекруты везут сдавать за себя...
охотник загулял, - отвечала хозяйка.
- Что же трещит там такое?
- Ну, да хмелен уж очень, так посвязали его... опасаются тоже, чтобы
чего не случилось, сюда-то уж приехал до зелена змея пьяный, да и здесь еще
полштофа выпил, ну так и опасаются, посвязали.
- В таком случае, тетка, пусти меня в избу, здесь угарно, да и пьяный,
- сказал я, вставая.
- Батюшка, да в избе-то тараканы, морозила, морозила, не переводятся
окаянные, да и только.
- Нет, ничего, я не боюсь тараканов.
- Ну, как изволишь, - отвечала старуха и стала провожать меня, бормоча:
- Опасаются тоже, пятьсот рублев уж прогулял, пожалуй, еще облопается -
и пропали денежки.
Изба, куда я вошел, была большая и обрядная, стены струганые, печь
белая, перегородка от нее дощаная, лавки и полицы чисто вымытые. В переднем
углу под образами стоял стол, за которым сидел старик с бритой бородой, с
двумя седыми клочками волос на висках, с умным выражением в лице и, как
видно, слепой. Одет он был в синий, старинного покроя, суконный сюртук,
из-под которого виднелась манишка с брыжами и кашемировый полосатый жилет,
тоже, должно быть, очень старинный. Весь этот ветхий костюм его был чист и
сбережен наперекор, кажется, самому времени. Рядом с ним помещалась тоже
очень опрятная и благообразная старушка, в худеньком старом капоре и в
ситцевом ватном капоте. На первый взгляд я подумал, что это бедные дворяне.
При входе моем старушка сейчас встала, сказала что-то старику, тот
приподнялся, и оба поклонились мне.
- Садитесь, пожалуйста, место будет, - сказал я.
- Ничего, сударь, - отвечала старушка каким-то жеманным голосом,
отодвигая свои скудные пожитки в мешочке.
- Сидите, пожалуйста, - повторил я.
Старик прислушался к моим словам и, ощупав с осторожностью слепца
лавку, сел, а потом, опершись на свою клюку, уставил на меня свои мутные
глаза; старушка не садилась и продолжала стоять в довольно почтительной
позе. Я догадался, что это не дворяне.
- Куда едете, любезные? - спросил я.
- В губернский город, милостивый государь, - отвечал старик печальным
голосом.
- Дедушки, батюшка, охотника этого; провожают его... дедушки, -
подхватила хозяйка, ставившая на стол самовар.
- Деды этого молодца? - сказал я.
- Деды, - отвечал, глубоко вздохнув, старик и потупил свою седую
голову.
- А званья какого?
- Мещане, ваше высокородие.
- Из роду мещане?
- Никак нет-с, напредь того были господские люди.
- Не в эком бы месте внуку Якова Иваныча надо быть, - вмешалась
хозяйка, - вот при нем, при старичке, говорю, -