спрашивает! - прибавил он, обращаясь к полицмейстеру.
- Никаких я ваших денег не знаю и не видала, - проговорила Костырева.
- Не видали вы? - проговорил Иосаф, покачав головой. - Что же, разве я
сумасшедший был, чтоб сделать это... Во сне не снилось, что вы не заплатите,
а тут вдруг уехали... Я ни одной ночи после того не спал... писал... писал.
Спрашивал, что же вы со мной делаете, так хоть бы слово написали.
- Что ж мне было отвечать на ваши странные письма? - проговорила
Эмилия.
- Чем же странные!.. Ах, вы обманщица после того, коли так... В усадьбу
потом как приехал, так и в ворота не пустили... потихоньку уж как-нибудь
хотел пройти... тогда и не понял, а теперь, узнавши вас, все вижу: собаками
было затравили - двух бульдогов выпустили, а за что все это...
На этом месте Иосафа прервал вошедший квартальный.
- Госпожу Бжестовскую к губернатору, ваше высокородие, требуют, чтобы
их не спрашивали здесь, а к ним чтобы-с... - отрапортовал он полицмейстеру.
У того несколько раз подернуло лицо, и он быстро взглянул своим косым
глазом на Эмилию. Она сидела, закусив губки, чтобы как-нибудь только
удержаться от рыданий.
- Угодно ехать? - спросил ее полицмейстер, заметно уже более вежливым
тоном.
Она, ни слова не ответив ему, взяла шляпку из рук жандармского офицера,
опять поспешившего ей подать ее, торопливо пошла в прежние двери, из
полурастворившейся половинки которой виднелась молодцеватая фигура
Бжестовского. Он поспешил подать жене салоп, и оба они скрылись. Квартальный
тоже последовал за ними.
Полицмейстер, видимо, остался сконфужен, как дикий зверь, у которого
убегала из рук добыча.
- Вы подтверждаете ваше показание? - спросил он у Иосафа.
- Все-с, от слова до слова! - отвечал тот с лихорадочным блеском в
глазах.
- Можете, значит, идти, - сказал полицмейстер и свистнул.
Опять явился жандарм.
- Отведи господина Ферапонтова, откуда привел.
- Слушаю, ваше высокоблагородие! - крикнул и на этот раз солдат.
Иосаф, ни на кого не взглянув, пошел.
- На сегодня довольно, - объявил нам полицмейстер и, собрав бумаги,
взялся за каску.
Мы тоже взяли шляпы и разъехались.
XIV
На другой день я, зная, что с губернатором на словах и говорить было
нечего, решился написать к нему рапорт... Все еще, видно, я молод тогда был
и не совсем хорошо ведал тех людей, посреди которых жил и действовал, и
только уже теперь, отдалившись от них на целый почти десяток лет, я вижу их
перед собою как бы живыми, во всем их страшном и безобразном значении... Я
писал, что дело Ферапонтова нельзя производить таким казенным, полицейским
образом, что он не вор и, видимо, что тут замешана или сильная страсть с его
стороны, или вопиющий обман со стороны лиц, с ним участвующих. То и другое
вызывает на милосердие к нему. Что можно, наконец, написать к графу
Араксину, который, если только он хотя сколько-нибудь великодушный человек,
не станет, вероятно, искать своих денег. Тут, однако, меня прервали и
сказали, что ко мне жандарм пришел. Я велел его позвать к себе. Это был
опять уже не вчерашний, а какой-то третьего сорта солдат, и совсем уж,
кажется, дурак.
- Бумагу, ваше благородие, подписывать подьте в острог! - приказал он
мне.
- Какую бумагу?
- Не могу знать, ваше благо
- Никаких я ваших денег не знаю и не видала, - проговорила Костырева.
- Не видали вы? - проговорил Иосаф, покачав головой. - Что же, разве я
сумасшедший был, чтоб сделать это... Во сне не снилось, что вы не заплатите,
а тут вдруг уехали... Я ни одной ночи после того не спал... писал... писал.
Спрашивал, что же вы со мной делаете, так хоть бы слово написали.
- Что ж мне было отвечать на ваши странные письма? - проговорила
Эмилия.
- Чем же странные!.. Ах, вы обманщица после того, коли так... В усадьбу
потом как приехал, так и в ворота не пустили... потихоньку уж как-нибудь
хотел пройти... тогда и не понял, а теперь, узнавши вас, все вижу: собаками
было затравили - двух бульдогов выпустили, а за что все это...
На этом месте Иосафа прервал вошедший квартальный.
- Госпожу Бжестовскую к губернатору, ваше высокородие, требуют, чтобы
их не спрашивали здесь, а к ним чтобы-с... - отрапортовал он полицмейстеру.
У того несколько раз подернуло лицо, и он быстро взглянул своим косым
глазом на Эмилию. Она сидела, закусив губки, чтобы как-нибудь только
удержаться от рыданий.
- Угодно ехать? - спросил ее полицмейстер, заметно уже более вежливым
тоном.
Она, ни слова не ответив ему, взяла шляпку из рук жандармского офицера,
опять поспешившего ей подать ее, торопливо пошла в прежние двери, из
полурастворившейся половинки которой виднелась молодцеватая фигура
Бжестовского. Он поспешил подать жене салоп, и оба они скрылись. Квартальный
тоже последовал за ними.
Полицмейстер, видимо, остался сконфужен, как дикий зверь, у которого
убегала из рук добыча.
- Вы подтверждаете ваше показание? - спросил он у Иосафа.
- Все-с, от слова до слова! - отвечал тот с лихорадочным блеском в
глазах.
- Можете, значит, идти, - сказал полицмейстер и свистнул.
Опять явился жандарм.
- Отведи господина Ферапонтова, откуда привел.
- Слушаю, ваше высокоблагородие! - крикнул и на этот раз солдат.
Иосаф, ни на кого не взглянув, пошел.
- На сегодня довольно, - объявил нам полицмейстер и, собрав бумаги,
взялся за каску.
Мы тоже взяли шляпы и разъехались.
XIV
На другой день я, зная, что с губернатором на словах и говорить было
нечего, решился написать к нему рапорт... Все еще, видно, я молод тогда был
и не совсем хорошо ведал тех людей, посреди которых жил и действовал, и
только уже теперь, отдалившись от них на целый почти десяток лет, я вижу их
перед собою как бы живыми, во всем их страшном и безобразном значении... Я
писал, что дело Ферапонтова нельзя производить таким казенным, полицейским
образом, что он не вор и, видимо, что тут замешана или сильная страсть с его
стороны, или вопиющий обман со стороны лиц, с ним участвующих. То и другое
вызывает на милосердие к нему. Что можно, наконец, написать к графу
Араксину, который, если только он хотя сколько-нибудь великодушный человек,
не станет, вероятно, искать своих денег. Тут, однако, меня прервали и
сказали, что ко мне жандарм пришел. Я велел его позвать к себе. Это был
опять уже не вчерашний, а какой-то третьего сорта солдат, и совсем уж,
кажется, дурак.
- Бумагу, ваше благородие, подписывать подьте в острог! - приказал он
мне.
- Какую бумагу?
- Не могу знать, ваше благо