опадется сосенка; а сама
деревня ничего: обстроена чистенько, и поля распаханы как следует, в
порядке. У захолустного, знаете, мужика хоть выгод и меньше, да как-то все
спорее. Пословица справедлива-с: выгодно жить на бору да близко к кабаку.
Спрашиваю дом Аксиньи кривой. Показывают. Вхожу в избу: сидит старуха с
одним глазом и ткет.
- Ты Аксинья?
- Я, батюшка.
- Ну, здравствуй, - говорю; я, - говорю, - приехал к тебе потолковать.
Знаешь, кто я?
- Как, кормилец, не знать: кажись, асправник.
- Ну, исправник так исправник, и ладно, коли знаешь. Сегодня я был у
вашего прихода и видел твою дочку: что это она у тебя хворает?
- Хворает, - говорит, - родименький, не то чтобы лежнем лежала, а
временем шибко ухватывает.
- Да что это, отчего с нею?
- Не ведаю, кормилец, так тебе сказать, ничего не ведаю.
- Полно, - говорю, - старуха: как ты не ведаешь! Ведь она у тебя
сбегала?
- Ну, кормилец, коли известен, так баять нечего: сбегать сбегала.
Помилуй, не засади ты ее куда-нибудь у меня, не загуби ты досталь моей
головушки, - отвечает она, а сама мне в ноги.
- Ничего я, - говорю, - ей не сделаю, а ты вот что лучше мне скажи:
ради чего она у тебя сбегала? Не было ли у ней любовника, не сманивал ли ее
кто?
- Ой, родимый, какой у девушки любовник! Никогда, кажись, я ее в этом
не замечала. По нашей стороне девушки честные, ты хоть кого спроси, а моя уж
подавно: до двадцати годков дожила, не игрывала хорошенько с парнями-то! Вот
тоже на праздниках, когда который этак пошутит с ней, так чем ни попало и
свистнет. "Не балуй, говорит, я тебя не замаю". Вот она какая у меня была;
на это, по-моему, приходить нечего.
- Постой, - говорю, - старуха, если ты так говоришь, так слушай: я
приехал к тебе на пользу; дочку твою я вылечу, только ты говори мне правду,
не скрывай ничего, рассказывай сначала: как она у тебя жила, не думала ли ты
против воли замуж ее выдать, что она делала и как себя перед побегом вела,
как сбежала и как потом опять к тебе появилась? - Все подробно с самого
начала.
Старуха этак поохала, повздыхала и начала рассказывать.
- Ой, батюшко, - говорит, - поначалу так было дело: после покойника
остались мы в хорошем дому: одних ульиков было сорок - сколько денег
выручали, сам сосчитай; да и теперь тоже; вестимо, что не против прежнего, а
все бога гневить нечего... всего по крестьянству довольно; во вдовстве
правлю полное тягло, без отягощения. Жила она у меня, моя доченька, не
хвастаясь тебе сказать, в холе и довольстве, а баловать ее не баловала,
держала все на глазах. Ну, сам посуди, коим веком одно дитятко нажито,
только и свету и радости, что в ней; к работе нашей крестьянской она с малых
лет была ловкая, легкая: на полосе ли, на жнитве ли, все первая, против всех
впереди идет. Бывало, мне и суседи вс„ смеялись. "Ну, говорят, Аксинья, в
себя ты дочку принесла: больно уж вы к работе шустры, недаром у вас денег
много". Вс„ ее, кормилец, ко мне применяли тем, что я и по сей день работяща
- всякое дело у меня в руках проворится. О царица небесная! С надсады-то и
говорить разучилась. Стала моя девушка на возраст приходить; ну и женишки
тоже были, и много было, но все как-то опасалась. Все имела большое желание
выдать ее в дом к одному экономическому мужичку, не тем, чтобы нашу вотчину
обегала или пороч
деревня ничего: обстроена чистенько, и поля распаханы как следует, в
порядке. У захолустного, знаете, мужика хоть выгод и меньше, да как-то все
спорее. Пословица справедлива-с: выгодно жить на бору да близко к кабаку.
Спрашиваю дом Аксиньи кривой. Показывают. Вхожу в избу: сидит старуха с
одним глазом и ткет.
- Ты Аксинья?
- Я, батюшка.
- Ну, здравствуй, - говорю; я, - говорю, - приехал к тебе потолковать.
Знаешь, кто я?
- Как, кормилец, не знать: кажись, асправник.
- Ну, исправник так исправник, и ладно, коли знаешь. Сегодня я был у
вашего прихода и видел твою дочку: что это она у тебя хворает?
- Хворает, - говорит, - родименький, не то чтобы лежнем лежала, а
временем шибко ухватывает.
- Да что это, отчего с нею?
- Не ведаю, кормилец, так тебе сказать, ничего не ведаю.
- Полно, - говорю, - старуха: как ты не ведаешь! Ведь она у тебя
сбегала?
- Ну, кормилец, коли известен, так баять нечего: сбегать сбегала.
Помилуй, не засади ты ее куда-нибудь у меня, не загуби ты досталь моей
головушки, - отвечает она, а сама мне в ноги.
- Ничего я, - говорю, - ей не сделаю, а ты вот что лучше мне скажи:
ради чего она у тебя сбегала? Не было ли у ней любовника, не сманивал ли ее
кто?
- Ой, родимый, какой у девушки любовник! Никогда, кажись, я ее в этом
не замечала. По нашей стороне девушки честные, ты хоть кого спроси, а моя уж
подавно: до двадцати годков дожила, не игрывала хорошенько с парнями-то! Вот
тоже на праздниках, когда который этак пошутит с ней, так чем ни попало и
свистнет. "Не балуй, говорит, я тебя не замаю". Вот она какая у меня была;
на это, по-моему, приходить нечего.
- Постой, - говорю, - старуха, если ты так говоришь, так слушай: я
приехал к тебе на пользу; дочку твою я вылечу, только ты говори мне правду,
не скрывай ничего, рассказывай сначала: как она у тебя жила, не думала ли ты
против воли замуж ее выдать, что она делала и как себя перед побегом вела,
как сбежала и как потом опять к тебе появилась? - Все подробно с самого
начала.
Старуха этак поохала, повздыхала и начала рассказывать.
- Ой, батюшко, - говорит, - поначалу так было дело: после покойника
остались мы в хорошем дому: одних ульиков было сорок - сколько денег
выручали, сам сосчитай; да и теперь тоже; вестимо, что не против прежнего, а
все бога гневить нечего... всего по крестьянству довольно; во вдовстве
правлю полное тягло, без отягощения. Жила она у меня, моя доченька, не
хвастаясь тебе сказать, в холе и довольстве, а баловать ее не баловала,
держала все на глазах. Ну, сам посуди, коим веком одно дитятко нажито,
только и свету и радости, что в ней; к работе нашей крестьянской она с малых
лет была ловкая, легкая: на полосе ли, на жнитве ли, все первая, против всех
впереди идет. Бывало, мне и суседи вс„ смеялись. "Ну, говорят, Аксинья, в
себя ты дочку принесла: больно уж вы к работе шустры, недаром у вас денег
много". Вс„ ее, кормилец, ко мне применяли тем, что я и по сей день работяща
- всякое дело у меня в руках проворится. О царица небесная! С надсады-то и
говорить разучилась. Стала моя девушка на возраст приходить; ну и женишки
тоже были, и много было, но все как-то опасалась. Все имела большое желание
выдать ее в дом к одному экономическому мужичку, не тем, чтобы нашу вотчину
обегала или пороч