ила, а только то, что сам старик с покойником моим был
большой благоприятель и ко мне тоже наезжал. Дружелюбие между нами было
старинное. Егор Парменыч, дай бог ему здоровья, не принуждал очень: кто этак
намекнет на мою Марфушку, он только скажет: "Устинья, говорит, дочку просят,
припасайся". Ну, опосля, известно, сходишь к нему, поклонишься чем-нибудь, -
ну, и отменит. Так мы, кормилец, и жили до самых тех пор, как завели здесь
барскую запашку. Всю нашу деревню Егор Парменыч повестил на заделье. Мое
дело одинокое, пошла я к нему. "Кормилец, говорю, Егор Парменыч, как мне
прикажешь, не оставишь ли ты меня в оброке? Мужичка у меня в доме нет: кем
мне тебе заделье править?" - "Ничего, говорит, старуха, я тебя не обижу;
мужика мне с тебя не надо, а пусть заделье правит дочка". - "Кормилец, -
говорю я, - где девчонке это справить! Дело ее непривычное, молодое; ты
станешь спрашивать многого; ну, как она тебе не угодит, для меня будет
нехорошо; а если ты уж так порешился, так лучше я тебе работника выставлю".
- "Дура, говорит, ты, баба: работник будет тебе отяготителен, да и мне не к
рукам: запашку, говорит, я здесь делаю больше ленную, а со льном, сама ты
знаешь, мужику не возиться; с дочки твоей я лишнего не спрошу: что
поработает, то и ладно". Ублажил он меня, кормилец, этими словами;
поперечить ему тоже не посмела. Прихожу домой и говорю Марфушке: "На
заделье, говорю, тебя, Марфушка, требует: как ты насчет этого полагаешь?"
Она поохотилась. "Ничего, говорит, мамонька, стану бегать; ничего: от нас
много девок пойдет". Тем мы с ней и порешили. Начала она у меня ходить. Ну,
и сперва заботно было: все я ее спрашивала: "Не тяжело ли, говорю,
голубонька, тебе там?" - "Нет, мамонька, какое тяжело! На эком народе
тяжело! Дома в одиночку больше умаешься". А у меня, кормилец, все как-то
сердце болело; с половины, кажись, лета, али с Успенков, стала я примечать,
что с моей девкой что-то не то: все словно в задумке, из себя тоже худеет.
Начала я опять ей говорить: "Полно, говорю, дурочка, не замай, говорю,
работницу найму; где тебе заделье вести! Ишь ты какая стала! Такая ли ты
была у меня прежде?" Так осерчается, кормилец. "Что я, говорит, дворянка,
что ли? Денег-то у тебя, что ли, много: с работницами проклажаться!" Выждала
я еще недели с две; вижу, что ничего к лучшему нет. Придет с барщины и прямо
в темный чулан ляжет: на своей работе синя пороха не переложит, - все лежит.
Ну, я тоже спрашиваю: "Что ты, девонька?" - "Так, мамонька, что-то не по
себе", - только один ответ и был, а как придут барские дни, слова мне не
скажет, соберется и уйдет прежде всех. Стало у меня сердце еще пуще болеть,
чего ни передумала; тоже, как и твое дело, кормилец, сперва намекала, нет ли
у ней чего на сердце, не мужчинка ли ее какой приманивает: девушка, думаю,
на возрасте, там же всяк час наезжают дворовые ребята, народ озорник, прямо
те сказать, девушники; сама своими глазами, думаю, ничего не вижу, а других,
хоть бы и суседей, спросить об этаком деле стыдно. Взяла я, кормилец, не
сказав ей ничего, прямо пошла к Егору Парменычу. "Так и так, говорю, Егор
Парменыч, я не молодая молодка: одной мне при доме справляться спина трещит,
заделье я те справлю наймом, а дочку ты освободи мне". Он вдруг, сударь мой,
осерчал. "Вы-ста, говорит, шельмы этакие, только знаете, что от барского
дела отв
большой благоприятель и ко мне тоже наезжал. Дружелюбие между нами было
старинное. Егор Парменыч, дай бог ему здоровья, не принуждал очень: кто этак
намекнет на мою Марфушку, он только скажет: "Устинья, говорит, дочку просят,
припасайся". Ну, опосля, известно, сходишь к нему, поклонишься чем-нибудь, -
ну, и отменит. Так мы, кормилец, и жили до самых тех пор, как завели здесь
барскую запашку. Всю нашу деревню Егор Парменыч повестил на заделье. Мое
дело одинокое, пошла я к нему. "Кормилец, говорю, Егор Парменыч, как мне
прикажешь, не оставишь ли ты меня в оброке? Мужичка у меня в доме нет: кем
мне тебе заделье править?" - "Ничего, говорит, старуха, я тебя не обижу;
мужика мне с тебя не надо, а пусть заделье правит дочка". - "Кормилец, -
говорю я, - где девчонке это справить! Дело ее непривычное, молодое; ты
станешь спрашивать многого; ну, как она тебе не угодит, для меня будет
нехорошо; а если ты уж так порешился, так лучше я тебе работника выставлю".
- "Дура, говорит, ты, баба: работник будет тебе отяготителен, да и мне не к
рукам: запашку, говорит, я здесь делаю больше ленную, а со льном, сама ты
знаешь, мужику не возиться; с дочки твоей я лишнего не спрошу: что
поработает, то и ладно". Ублажил он меня, кормилец, этими словами;
поперечить ему тоже не посмела. Прихожу домой и говорю Марфушке: "На
заделье, говорю, тебя, Марфушка, требует: как ты насчет этого полагаешь?"
Она поохотилась. "Ничего, говорит, мамонька, стану бегать; ничего: от нас
много девок пойдет". Тем мы с ней и порешили. Начала она у меня ходить. Ну,
и сперва заботно было: все я ее спрашивала: "Не тяжело ли, говорю,
голубонька, тебе там?" - "Нет, мамонька, какое тяжело! На эком народе
тяжело! Дома в одиночку больше умаешься". А у меня, кормилец, все как-то
сердце болело; с половины, кажись, лета, али с Успенков, стала я примечать,
что с моей девкой что-то не то: все словно в задумке, из себя тоже худеет.
Начала я опять ей говорить: "Полно, говорю, дурочка, не замай, говорю,
работницу найму; где тебе заделье вести! Ишь ты какая стала! Такая ли ты
была у меня прежде?" Так осерчается, кормилец. "Что я, говорит, дворянка,
что ли? Денег-то у тебя, что ли, много: с работницами проклажаться!" Выждала
я еще недели с две; вижу, что ничего к лучшему нет. Придет с барщины и прямо
в темный чулан ляжет: на своей работе синя пороха не переложит, - все лежит.
Ну, я тоже спрашиваю: "Что ты, девонька?" - "Так, мамонька, что-то не по
себе", - только один ответ и был, а как придут барские дни, слова мне не
скажет, соберется и уйдет прежде всех. Стало у меня сердце еще пуще болеть,
чего ни передумала; тоже, как и твое дело, кормилец, сперва намекала, нет ли
у ней чего на сердце, не мужчинка ли ее какой приманивает: девушка, думаю,
на возрасте, там же всяк час наезжают дворовые ребята, народ озорник, прямо
те сказать, девушники; сама своими глазами, думаю, ничего не вижу, а других,
хоть бы и суседей, спросить об этаком деле стыдно. Взяла я, кормилец, не
сказав ей ничего, прямо пошла к Егору Парменычу. "Так и так, говорю, Егор
Парменыч, я не молодая молодка: одной мне при доме справляться спина трещит,
заделье я те справлю наймом, а дочку ты освободи мне". Он вдруг, сударь мой,
осерчал. "Вы-ста, говорит, шельмы этакие, только знаете, что от барского
дела отв