- Савельич, в сторону: переговорить мне с тобой
надо.
Отошли мы с ним.
- А что, - я говорю, - кликуша эта при мачехе, что ли, живет?
- Какое, братик, при мачехе... при родной матери! Устинью кривую, чай,
знаешь? - отвечал он мне.
- Ну, не совсем: слыхать-то слыхал, что баба хорошая, а не видал.
- Ну да, братик, старуха умная, домовитая, разумом-то будет, пожалуй,
против хорошего мужика, особенно по здешнему месту.
- Отчего ж с девкою сделалось?
- Много, братик, болтают, - обереги бог всякого человека, - доподлинно
я не знаю: за что купил, за то те и продаю.
- Известно, - говорю, - что ты сторона: испортили, что ли ее?
- То-то, братик, не испортили! Кабы от человека шло, может, и помогли
бы; а тут хуже того.
- Что же такое хуже того? - спрашиваю я.
Братик мой, знаете, этак приостановился немного, подумал, потом вдруг
мне на ухо говорит:
- Леший, - говорит, - ее, братик, полюбил.
- Как, - говорю, - леший полюбил?
- Полюбил, - говорит, - там как знаешь, так и суди; а бают, что
полюбил; нынешним летом таскал ее, месяца четыре пропадала, - это уж я за
верное знаю.
- Да как же, братец, таскал? Я что-то этого не понимаю.
- Я сам тоже, братик: кто их знает! Мало ли что врут в народе. Я опять
те скажу: за что купил, за то и продаю; а болтают много: всего и не
переслушаешь.
"История, думаю, начинает становиться заманчива".
- Как же, - говорю, - она опять дома очутилась?
- Бог их, братик, знает! Нам всего сказывать не станут, а мать
проговорила, будто в сени ее подкинули в бесчувстве; а как там взаправду
было, не знаю: сам при этом деле не был.
Толкую-с я, таким манером, с мужиком, вдруг Егор Парменов как из-под
земли вырос.
- Вы, ваше высокоблагородие, - говорит, - эту нашу из Дмитрева больную
девку изволили к священнику послать?
- Точно так, - говорю, - любезный.
- А я, сударь, - говорит, - осмелился переменить ваше приказание и
отправил ее домой.
- Напрасно! Для чего ты это сделал?
- Потому что-с время теперь, - говорит, - праздничное: к
матушке-попадье и без того много народа идет, и родственники тоже наехали:
побоялся, чтобы не было им какого беспокойства от больной, - да и той на
народе зазорно.
- Ну, ладно: коли уж так распорядился, так делать нечего, будь
по-твоему, - говорю я ему, а сам с собою думаю: "Шалишь, любезный, у тебя
тут что-то недаром, какая-нибудь плутня да кроется".
В это время подали мой тарантас; я сажусь, он тоже усаживается на
своего коня. Дай, думаю, по горячим следам порасспрошу его: не проболтает ли
чего-нибудь.
- Эй, - кричу, - Егор Парменыч! Полно тебе трястись на седле: садись со
мною в тарантас.
Он принимает это с большим удовольствием. Поехали мы с ним. Народу идет
тьма и в селе и по дороге, кланяются нам, другой еще гоны за три шапку
ломит; я тоже кланяюсь, а Егор Парменыч мой, как мышь на крупу, надулся и
только слегка шапочкою поводит. И досадно-то и смешно было мне смотреть на
него, каналью.
- А что это, - говорю, - Егор Парменыч, - как объехали мы весь народ, -
что это такое за кликуша? И отчего это с ними бывает?
- Это-с, - говорит, - бывает неспроста: это по колдовству.
- Да как же, - говорю, - братец, как оно и в чем состоит?
- А так-с, - говорит, - здесь этой мерзости очень много.
надо.
Отошли мы с ним.
- А что, - я говорю, - кликуша эта при мачехе, что ли, живет?
- Какое, братик, при мачехе... при родной матери! Устинью кривую, чай,
знаешь? - отвечал он мне.
- Ну, не совсем: слыхать-то слыхал, что баба хорошая, а не видал.
- Ну да, братик, старуха умная, домовитая, разумом-то будет, пожалуй,
против хорошего мужика, особенно по здешнему месту.
- Отчего ж с девкою сделалось?
- Много, братик, болтают, - обереги бог всякого человека, - доподлинно
я не знаю: за что купил, за то те и продаю.
- Известно, - говорю, - что ты сторона: испортили, что ли ее?
- То-то, братик, не испортили! Кабы от человека шло, может, и помогли
бы; а тут хуже того.
- Что же такое хуже того? - спрашиваю я.
Братик мой, знаете, этак приостановился немного, подумал, потом вдруг
мне на ухо говорит:
- Леший, - говорит, - ее, братик, полюбил.
- Как, - говорю, - леший полюбил?
- Полюбил, - говорит, - там как знаешь, так и суди; а бают, что
полюбил; нынешним летом таскал ее, месяца четыре пропадала, - это уж я за
верное знаю.
- Да как же, братец, таскал? Я что-то этого не понимаю.
- Я сам тоже, братик: кто их знает! Мало ли что врут в народе. Я опять
те скажу: за что купил, за то и продаю; а болтают много: всего и не
переслушаешь.
"История, думаю, начинает становиться заманчива".
- Как же, - говорю, - она опять дома очутилась?
- Бог их, братик, знает! Нам всего сказывать не станут, а мать
проговорила, будто в сени ее подкинули в бесчувстве; а как там взаправду
было, не знаю: сам при этом деле не был.
Толкую-с я, таким манером, с мужиком, вдруг Егор Парменов как из-под
земли вырос.
- Вы, ваше высокоблагородие, - говорит, - эту нашу из Дмитрева больную
девку изволили к священнику послать?
- Точно так, - говорю, - любезный.
- А я, сударь, - говорит, - осмелился переменить ваше приказание и
отправил ее домой.
- Напрасно! Для чего ты это сделал?
- Потому что-с время теперь, - говорит, - праздничное: к
матушке-попадье и без того много народа идет, и родственники тоже наехали:
побоялся, чтобы не было им какого беспокойства от больной, - да и той на
народе зазорно.
- Ну, ладно: коли уж так распорядился, так делать нечего, будь
по-твоему, - говорю я ему, а сам с собою думаю: "Шалишь, любезный, у тебя
тут что-то недаром, какая-нибудь плутня да кроется".
В это время подали мой тарантас; я сажусь, он тоже усаживается на
своего коня. Дай, думаю, по горячим следам порасспрошу его: не проболтает ли
чего-нибудь.
- Эй, - кричу, - Егор Парменыч! Полно тебе трястись на седле: садись со
мною в тарантас.
Он принимает это с большим удовольствием. Поехали мы с ним. Народу идет
тьма и в селе и по дороге, кланяются нам, другой еще гоны за три шапку
ломит; я тоже кланяюсь, а Егор Парменыч мой, как мышь на крупу, надулся и
только слегка шапочкою поводит. И досадно-то и смешно было мне смотреть на
него, каналью.
- А что это, - говорю, - Егор Парменыч, - как объехали мы весь народ, -
что это такое за кликуша? И отчего это с ними бывает?
- Это-с, - говорит, - бывает неспроста: это по колдовству.
- Да как же, - говорю, - братец, как оно и в чем состоит?
- А так-с, - говорит, - здесь этой мерзости очень много.