во всей вотчине один такой и выискался. Вот горбун
такой же мужик, а по-другому живет: сам куска не съест, а лошадь накормит; и
мы тоже понимаем, у скота языка нет: не пожалуется - что хошь с ней, то и
делай.
- Понимаете вы! Ничего вы не понимаете, - кто вас знает хорошо!
- Твое дело как знаешь, так и бай, а нам Захарка не указ: худой
человек, худой и есть - не похвалим.
Подали тарантас. Мы начали с исправником усаживаться. Егор Парменов
немного струсил.
- Батюшка Иван Семеныч, что вы изволите тесниться, - отнесся он к нам,
- если вам угодно, я сейчас же велю господских лошадей изготовить, самую
лучшую тройку велю заложить.
- Спасибо! Доедем как-нибудь... пошел! - отвечал исправник.
Мы тронулись.
- Я того очень опасаюсь... не подумайте вы чего-нибудь, - говорил
управитель, хватаясь за край тарантаса и идя за нами, - к капризу моему не
отнесите. Мы никогда этим не потяготимся. Толком мне давеча не сказали,
потому такое распоряжение и вышло. Смею ли я что-нибудь! Как это возможно! У
нас и от помещика есть приказ, чтобы чиновников не останавливать. Сделайте
милость, - продолжал он, - приостаньтесь на минуту, а тем временем, как
лошадей закладывают, пожаловали бы ко мне... Если вас, Иван Семеныч, не смею
попросить чего-нибудь откушать, так, может, господин губернаторский чиновник
не откажут мне в этой чести. Мы высоко должны ценить ваше внимание: если вы
к нам милостивы не будете, что ж мы после этого значим? Ничего.
- Нет, брат, теперь некогда... Трогай живее! - крикнул исправник.
Кучер взмахнул кнутом и как-то особенно присвистнул; лошади разом
хватили, так что Егор Парменов отлетел в сторону и едва устоял на ногах.
II
Проехать надобно было верст тридцать проселком. Мы трусили, где только
можно, и все-таки ехали очень медленно. У меня из головы не выходил
управитель.
- Вы говорили, Иван Семеныч, что управителя этого поймали на какую-то
штуку, - сказал я, желая вызвать исправника на прежний его разговор.
- Поймал, милостивый государь, есть такой грех, - отвечал он с
самодовольством. - Казус этот замечательный. Если хотите, я вам расскажу.
Только уж вы извините, я начну издалека: скоро сказка оказывается, да не
скоро дело делается.
- Сделайте одолжение, - сказал я.
Исправник откашлялся, понюхал табаку и начал:
- Есть у меня, сударь, в уезде на самой границе, волость, под названием
Погорелки - дичь страшная, лесовик раменной{252} на верхушку дерева
посмотришь, так шапка с головы валится. На всем этом протяжении всего и
стоят только три деревнюшки да небольшой приходец в одно действительство, и
все это, извольте заметить, и деревнюшки, и лесные дачи принадлежат одному
господину с Марковым. Ну, и здесь, как вы видите, народ не бойкий, а там еще
простее: смиренница такая, что не только дел каких-нибудь, а рассыпь,
кажется, в любой деревнюшке кучу золота на улице, поставь палочку да скажи,
чтоб не трогали, так версты за две обходить станут. В начальные десять лет
моей службы я почти что и не бывал там: незачем! Вдруг в управители
приезжает этот хват, является ко мне с письмом от барина. Поговорил я с ним:
вижу, парень неглупый, должно, быть, грамотный, - говорит бойко. Одно только
мне не понравилось в нем, как и вы, может быть, заметили, - глаза его, никак
сударь,
такой же мужик, а по-другому живет: сам куска не съест, а лошадь накормит; и
мы тоже понимаем, у скота языка нет: не пожалуется - что хошь с ней, то и
делай.
- Понимаете вы! Ничего вы не понимаете, - кто вас знает хорошо!
- Твое дело как знаешь, так и бай, а нам Захарка не указ: худой
человек, худой и есть - не похвалим.
Подали тарантас. Мы начали с исправником усаживаться. Егор Парменов
немного струсил.
- Батюшка Иван Семеныч, что вы изволите тесниться, - отнесся он к нам,
- если вам угодно, я сейчас же велю господских лошадей изготовить, самую
лучшую тройку велю заложить.
- Спасибо! Доедем как-нибудь... пошел! - отвечал исправник.
Мы тронулись.
- Я того очень опасаюсь... не подумайте вы чего-нибудь, - говорил
управитель, хватаясь за край тарантаса и идя за нами, - к капризу моему не
отнесите. Мы никогда этим не потяготимся. Толком мне давеча не сказали,
потому такое распоряжение и вышло. Смею ли я что-нибудь! Как это возможно! У
нас и от помещика есть приказ, чтобы чиновников не останавливать. Сделайте
милость, - продолжал он, - приостаньтесь на минуту, а тем временем, как
лошадей закладывают, пожаловали бы ко мне... Если вас, Иван Семеныч, не смею
попросить чего-нибудь откушать, так, может, господин губернаторский чиновник
не откажут мне в этой чести. Мы высоко должны ценить ваше внимание: если вы
к нам милостивы не будете, что ж мы после этого значим? Ничего.
- Нет, брат, теперь некогда... Трогай живее! - крикнул исправник.
Кучер взмахнул кнутом и как-то особенно присвистнул; лошади разом
хватили, так что Егор Парменов отлетел в сторону и едва устоял на ногах.
II
Проехать надобно было верст тридцать проселком. Мы трусили, где только
можно, и все-таки ехали очень медленно. У меня из головы не выходил
управитель.
- Вы говорили, Иван Семеныч, что управителя этого поймали на какую-то
штуку, - сказал я, желая вызвать исправника на прежний его разговор.
- Поймал, милостивый государь, есть такой грех, - отвечал он с
самодовольством. - Казус этот замечательный. Если хотите, я вам расскажу.
Только уж вы извините, я начну издалека: скоро сказка оказывается, да не
скоро дело делается.
- Сделайте одолжение, - сказал я.
Исправник откашлялся, понюхал табаку и начал:
- Есть у меня, сударь, в уезде на самой границе, волость, под названием
Погорелки - дичь страшная, лесовик раменной{252} на верхушку дерева
посмотришь, так шапка с головы валится. На всем этом протяжении всего и
стоят только три деревнюшки да небольшой приходец в одно действительство, и
все это, извольте заметить, и деревнюшки, и лесные дачи принадлежат одному
господину с Марковым. Ну, и здесь, как вы видите, народ не бойкий, а там еще
простее: смиренница такая, что не только дел каких-нибудь, а рассыпь,
кажется, в любой деревнюшке кучу золота на улице, поставь палочку да скажи,
чтоб не трогали, так версты за две обходить станут. В начальные десять лет
моей службы я почти что и не бывал там: незачем! Вдруг в управители
приезжает этот хват, является ко мне с письмом от барина. Поговорил я с ним:
вижу, парень неглупый, должно, быть, грамотный, - говорит бойко. Одно только
мне не понравилось в нем, как и вы, может быть, заметили, - глаза его, никак
сударь,