видя, что
обстоятельства располагаются самым страшным, самым ужасным образом.
Золотилов. Ничего я в твоих обстоятельствах не вижу ни страшного, ни
ужасного.
Чеглов. А муж теперь пришел: кажется, этого достаточно!
Золотилов. Что ж такое, что пришел?
Чеглов. Как что такое? Ты после этого отнимешь у этих людей всякое
чувство, всякой смысл? Должен же он узнать?
Золотилов. Ну, и узнает и очень еще, вероятно, будет доволен, что
господин приласкал его супругу.
Чеглов (делая нетерпеливое движение). Это вы бываете довольны, когда у
вас берут жен кто повыше вас, а не мужики.
Золотилов. Да... ну, я этого не знаю. Во всяком случае, если бы твой
риваль даже и рассердился немного, ну, поколотит ее, может быть, раз-другой.
Чеглов. Не говори так, бога ради, Сергей Васильич: к больным ранам
нельзя так грубо прикасаться. У меня тут, наконец, ребенок есть, моя плоть,
моя кровь; поймите вы хоть это по крайней мере и пощадите во мне хоть эту
сторону!.. (Подходит и пьет водку.)
Золотилов. Что ж такое ребенок? Я и тут не вижу ничего, что могло бы
так особенно тебя тревожить; вели его взять хоть к себе в комнаты, а там
поучишь, повоспитаешь его, сколько хочешь, запишешь в мещане или в купцы, и
все дело кончено!
Чеглов. В том-то и дело, милостивый государь, что эта женщина не
такова, как вы всех их считаете: когда она была еще беременна, я, чтоб
спасти ее от стыда, предлагал было ей подкинуть младенца к бурмистру, так
она и тут мне сказала: "Нет, говорит, барин, я им грешна и потерпеть за то
должна, а что отдать мое дитя на маяту в чужие руки, не потерпит того мое
сердце". Это подлинные ее слова.
Золотилов. Слова очень понятные, потому что отними ты у нее ребенка,
ваши отношения всегда бы могли быть кончены; а теперь напротив: муж там
побранит ее, пощелкает, а она все-таки сохранит на тебя право на всю твою
жизнь. Я очень хорошо, поверь ты мне, милый друг, знаю этот народ. Они глупы
только на барском деле; но слишком хитры и дальновидны, когда что коснется
до их собственного интереса.
Чеглов (хватая себя за голову). Чувствуешь ли, Сергей Васильич, какие
ты ужасные вещи говоришь и каким отвратительным толом Тараса Скотинина?
Золотилов. Я очень хорошо, любезный друг, знаю, что тон мой не должен
тебе нравиться; но что делать? Я имею на него некоторое право, как муж твоей
сестры, которая умоляла меня, чтоб я ехал образумить тебя.
Чеглов. В чем же вам угодно образумить меня с сестрой моей?
Золотилов. В том, что ты страдаешь, бог знает отчего. Взгляни ты на
себя, на что ты стал похож. Ты изнурен, ты кашляешь, и кашляешь нехорошо.
Наконец, милый друг, по пословице: шила в мешке не утаишь, - к нам отовсюду
доходят слухи, что ты пьешь. Я к тебе приехал в одиннадцатом часу, а у тебя
уж водка на столе стоит; ты вот при мне пьешь третью рюмку, так нам это
очень грустно, и я убежден, что эта госпожа поддерживает в тебе эту
несчастную наклонность, чтобы ловчей в мутной воде рыбу ловить.
Чеглов. Что я пью и очень много, это величайшая истина; но чтобы эта
женщина поощряла меня к тому, это новая, низкая клевета ваших
барынь-вестовщиц, - так и скажите им!
Золотилов. То-то, к несчастию, не клевета, а сущая истина, в которой,
впрочем, и обвинять тебя много нельзя, потому что в этой проклятой
деревенской жизни человеку в
обстоятельства располагаются самым страшным, самым ужасным образом.
Золотилов. Ничего я в твоих обстоятельствах не вижу ни страшного, ни
ужасного.
Чеглов. А муж теперь пришел: кажется, этого достаточно!
Золотилов. Что ж такое, что пришел?
Чеглов. Как что такое? Ты после этого отнимешь у этих людей всякое
чувство, всякой смысл? Должен же он узнать?
Золотилов. Ну, и узнает и очень еще, вероятно, будет доволен, что
господин приласкал его супругу.
Чеглов (делая нетерпеливое движение). Это вы бываете довольны, когда у
вас берут жен кто повыше вас, а не мужики.
Золотилов. Да... ну, я этого не знаю. Во всяком случае, если бы твой
риваль даже и рассердился немного, ну, поколотит ее, может быть, раз-другой.
Чеглов. Не говори так, бога ради, Сергей Васильич: к больным ранам
нельзя так грубо прикасаться. У меня тут, наконец, ребенок есть, моя плоть,
моя кровь; поймите вы хоть это по крайней мере и пощадите во мне хоть эту
сторону!.. (Подходит и пьет водку.)
Золотилов. Что ж такое ребенок? Я и тут не вижу ничего, что могло бы
так особенно тебя тревожить; вели его взять хоть к себе в комнаты, а там
поучишь, повоспитаешь его, сколько хочешь, запишешь в мещане или в купцы, и
все дело кончено!
Чеглов. В том-то и дело, милостивый государь, что эта женщина не
такова, как вы всех их считаете: когда она была еще беременна, я, чтоб
спасти ее от стыда, предлагал было ей подкинуть младенца к бурмистру, так
она и тут мне сказала: "Нет, говорит, барин, я им грешна и потерпеть за то
должна, а что отдать мое дитя на маяту в чужие руки, не потерпит того мое
сердце". Это подлинные ее слова.
Золотилов. Слова очень понятные, потому что отними ты у нее ребенка,
ваши отношения всегда бы могли быть кончены; а теперь напротив: муж там
побранит ее, пощелкает, а она все-таки сохранит на тебя право на всю твою
жизнь. Я очень хорошо, поверь ты мне, милый друг, знаю этот народ. Они глупы
только на барском деле; но слишком хитры и дальновидны, когда что коснется
до их собственного интереса.
Чеглов (хватая себя за голову). Чувствуешь ли, Сергей Васильич, какие
ты ужасные вещи говоришь и каким отвратительным толом Тараса Скотинина?
Золотилов. Я очень хорошо, любезный друг, знаю, что тон мой не должен
тебе нравиться; но что делать? Я имею на него некоторое право, как муж твоей
сестры, которая умоляла меня, чтоб я ехал образумить тебя.
Чеглов. В чем же вам угодно образумить меня с сестрой моей?
Золотилов. В том, что ты страдаешь, бог знает отчего. Взгляни ты на
себя, на что ты стал похож. Ты изнурен, ты кашляешь, и кашляешь нехорошо.
Наконец, милый друг, по пословице: шила в мешке не утаишь, - к нам отовсюду
доходят слухи, что ты пьешь. Я к тебе приехал в одиннадцатом часу, а у тебя
уж водка на столе стоит; ты вот при мне пьешь третью рюмку, так нам это
очень грустно, и я убежден, что эта госпожа поддерживает в тебе эту
несчастную наклонность, чтобы ловчей в мутной воде рыбу ловить.
Чеглов. Что я пью и очень много, это величайшая истина; но чтобы эта
женщина поощряла меня к тому, это новая, низкая клевета ваших
барынь-вестовщиц, - так и скажите им!
Золотилов. То-то, к несчастию, не клевета, а сущая истина, в которой,
впрочем, и обвинять тебя много нельзя, потому что в этой проклятой
деревенской жизни человеку в