косым никто мне не намекнул на деянья твои, и все, что
кто бы мне ни причинил, я на тебе, бестии, вымещать буду; потому что ты тому
единая причина и первая, значит, злодейка мне выходишь... Ну, нюнить еще!..
Пока не бьют и не тиранят, сколь ни достойна того... В жизнь свою, господи,
никогда не чаял такой срамоты и поруганья... Ну-ко, сказывай, придумывай-ка,
что тут делать, бестия ты этакая!.. (Садится за стол и закрывает лицо
руками; молчание.)
Ананий Яковлев (вставая). Одного стыда людского теперь обегаючи,
заневолю на себя все примешь: по крайности для чужих глаз сделать надо, что
ничего аки бы этого не было: ребенок, значит, мой, и ты мне пока жена
честная! Но ежели что, паче чаяния, у вас повторится с барином, так легче бы
тебе... слышишь ли: голос у меня захватывает!.. Легче бы тебе, Лизавета,
было не родиться на белый свет!.. Кому другому, а тебе пора знать, что я за
человек: ни тебя, ни себя, ни вашего поганого отродья не пощажу, так ты и
знай то!.. Это мое последнее и великое тебе слово!..
ЯВЛЕНИЕ V
Те же и работница.
Работница (приотворив двери и заглядывая в избу). Лизавета Ивановна,
поди, мать, покорми ребенка-то грудью, а то соски никак не берет: совала,
совала ему... окоченел ажно, плакамши.
Ананий Яковлев вздрагивает;
Лизавета не трогается с места.
Ананий Яковлев. Что ж ты сидишь тут? Ну! Еще привередничает, шкура
ободранная! Сказано тебе мое решенье, - пошла!..
Лизавета молча уходит.
ЯВЛЕНИЕ VI
Ананий Яковлев (ударив себя в грудь). Царь небесный только видит,
сколь, значит, вся внутренняя моя теперь облилась кровью черною!..
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Деревенский помещичий кабинет.
ЯВЛЕНИЕ I
Чеглов-Соковин, худой и изнуренный, в толстом байковом
сюртуке, сидит, потупивши голову, на диване. Развалясь,
в креслах помешается Золотилов, здоровый, цветущий, с
несколькими ленточками в петлице и с множеством брелоков
на часах.
Золотилов. Как ты хочешь, друг любезнейший, а я никак не могу уложить в
своей голове, чтобы из-за какой-нибудь крестьянки можно было так
тревожиться.
Чеглов (с горькой усмешкой). Что ж тут непонятного?
Золотилов. А то, что подобные чувства могут внушать только женщины,
равные нам, которые смотрят одинаково с нами на вещи, которые, наконец,
могут понимать, что мы говорим. А тут что? Как и чем какая-нибудь
крестьянская баба могла наполнить твое сердце?.. От них, любезный, только и
услышишь: "Ах ты мой сердешненькой, ах ты мой милесинькой!.." Отцы наши,
бывало, проматывались на цыганок; но те, по крайней мере, женщины страстные;
а ведь наша баба - колода неотесанная: к ней с какой хочешь относись
страстью, она преспокойно в это время будет ковырять в стене мох и думать:
подаришь ли ты ей новый плат... И в подобное полуживотное влюбиться?
Чеглов (с досадой). Что ж ты мне все этой любовью колешь глаза? Какое
бы ни было вначале мое увлечение, но во всяком случае я привык к ней;
наконец, я честный человек: мне, бог знает, как ее жаль,
кто бы мне ни причинил, я на тебе, бестии, вымещать буду; потому что ты тому
единая причина и первая, значит, злодейка мне выходишь... Ну, нюнить еще!..
Пока не бьют и не тиранят, сколь ни достойна того... В жизнь свою, господи,
никогда не чаял такой срамоты и поруганья... Ну-ко, сказывай, придумывай-ка,
что тут делать, бестия ты этакая!.. (Садится за стол и закрывает лицо
руками; молчание.)
Ананий Яковлев (вставая). Одного стыда людского теперь обегаючи,
заневолю на себя все примешь: по крайности для чужих глаз сделать надо, что
ничего аки бы этого не было: ребенок, значит, мой, и ты мне пока жена
честная! Но ежели что, паче чаяния, у вас повторится с барином, так легче бы
тебе... слышишь ли: голос у меня захватывает!.. Легче бы тебе, Лизавета,
было не родиться на белый свет!.. Кому другому, а тебе пора знать, что я за
человек: ни тебя, ни себя, ни вашего поганого отродья не пощажу, так ты и
знай то!.. Это мое последнее и великое тебе слово!..
ЯВЛЕНИЕ V
Те же и работница.
Работница (приотворив двери и заглядывая в избу). Лизавета Ивановна,
поди, мать, покорми ребенка-то грудью, а то соски никак не берет: совала,
совала ему... окоченел ажно, плакамши.
Ананий Яковлев вздрагивает;
Лизавета не трогается с места.
Ананий Яковлев. Что ж ты сидишь тут? Ну! Еще привередничает, шкура
ободранная! Сказано тебе мое решенье, - пошла!..
Лизавета молча уходит.
ЯВЛЕНИЕ VI
Ананий Яковлев (ударив себя в грудь). Царь небесный только видит,
сколь, значит, вся внутренняя моя теперь облилась кровью черною!..
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Деревенский помещичий кабинет.
ЯВЛЕНИЕ I
Чеглов-Соковин, худой и изнуренный, в толстом байковом
сюртуке, сидит, потупивши голову, на диване. Развалясь,
в креслах помешается Золотилов, здоровый, цветущий, с
несколькими ленточками в петлице и с множеством брелоков
на часах.
Золотилов. Как ты хочешь, друг любезнейший, а я никак не могу уложить в
своей голове, чтобы из-за какой-нибудь крестьянки можно было так
тревожиться.
Чеглов (с горькой усмешкой). Что ж тут непонятного?
Золотилов. А то, что подобные чувства могут внушать только женщины,
равные нам, которые смотрят одинаково с нами на вещи, которые, наконец,
могут понимать, что мы говорим. А тут что? Как и чем какая-нибудь
крестьянская баба могла наполнить твое сердце?.. От них, любезный, только и
услышишь: "Ах ты мой сердешненькой, ах ты мой милесинькой!.." Отцы наши,
бывало, проматывались на цыганок; но те, по крайней мере, женщины страстные;
а ведь наша баба - колода неотесанная: к ней с какой хочешь относись
страстью, она преспокойно в это время будет ковырять в стене мох и думать:
подаришь ли ты ей новый плат... И в подобное полуживотное влюбиться?
Чеглов (с досадой). Что ж ты мне все этой любовью колешь глаза? Какое
бы ни было вначале мое увлечение, но во всяком случае я привык к ней;
наконец, я честный человек: мне, бог знает, как ее жаль,