- Вздор-с, выдумки все это! - воскликнул Тюменев.
Хвостиков с божбой и клятвой успел его уверить, что он никогда ничего
подобного не делал.
- Тут, главное, то досадно, - продолжал Тюменев, - что у этого
кухонного генерала половина чиновников хуже графа, а он еще ломается,
благородничает!.. Впрочем, будем говорить о чем-нибудь более приятном...
Скажи, madame Мерову ты хорошо знаешь? - заключил он.
- Нет; слыхал только, что она добрая.
- Ну, а еще что слышал? Пожалуйста, говори откровенно.
- Слышал еще, что мотовка великая!
Об этом свойстве Меровой Бегушеву натвердила Домна Осиповна и очень
всегда обвиняла за то приятельницу.
- Это есть отчасти, мотовата! - подтвердил Тюменев. - Но полагаю, что
от этого недостатка всякую женщину можно отучить убеждениями и
разъяснениями!
Бегушев на лице своем как будто бы выразил, что "пожалуй, можно, а
пожалуй, и нельзя!"
- Ты не предполагаешь жениться на Меровой?.. Она вдова! - сказал он.
При этом вопросе Тюменева даже всего подернуло.
- Что за странная мысль пришла тебе в голову; разве это возможно! -
проговорил он.
- Отчего же невозможно?
Тюменев пожал плечами.
- Жена моя, - сказал он, - должна бывать во дворце, но Елизавету
Николаевну туда не пригласят, потому что прошедшее ее слишком небезупречно;
сверх того и характер ее!.. Характер ее во всяком случае меня остановил бы.
- Что ж, она капризна, зла?
- Не то что зла, - взбалмошна! - отвечал Тюменев и, встав, притворил
дверь с террасы на дачу. - Нагляднее всего это можно видеть из наших
сердечных отношений, - продолжал он. - То иногда она сама начнет теребить,
тормошить меня, спрашивать: "Люблю ли я ее?" Я, конечно, в восторге, а
потом, когда я спрошу ее: "Лиза, любишь ты меня?", она то проговорит: "Да,
немножко!", или комическим образом продекламирует: "Люблю, люблю безумно!
Пламенно!" А вот на днях так уж прямо, не церемонясь, объявила мне, что я,
по моим летам, ничего от нее не имею права требовать, кроме уважения, а
потом задумалась и сделалась мрачна, как я не знаю что! Разумеется, я очень
хорошо понимаю, что все это какое-то школьничество, резвость, но все-таки,
при отсутствии других данных, необходимых для семейной жизни, жениться мне
на Лизе страшновато!
M-me Мерова возвратилась и была, как следует на даче, очень мило и
просто одета. Бегушев, взглянув на часы, предложил было ехать в Петербург
обедать к Донону, но Тюменев, под влиянием своего идиллического настроения,
не согласился.
- Нет, отобедаемте здесь, на чистом воздухе; у нас есть превосходная
зелень, свежее молоко, грибы, вообще ты встретишь, благодаря хозяйству
Елизаветы Николаевны, обед недурной, - проговорил он.
Но - увы! - обед оказался очень плох, так что Тюменев принужден был
объяснить Бегушеву, что кухарка у них очень плохая.
- Да и хозяйка такая же!.. - созналась откровенно Мерова.
- О, нет! - хотел возразить ей Тюменев, но в это время проходивший мимо
дачи почтальон подал Елизавете Николаевне письмо, прочитав которое она
побледнела.
- От кого это и что такое? - спросил ее Тюменев, обеспокоенный ее
видом.
- Я не знаю, что такое?.. Ничего не понимаю!.. Прочтите!.. - говорила
она трепетным голосом и подала письмо Тюменеву; глаза ее были полны слез.
Тюменев, пробежав бегло п
Хвостиков с божбой и клятвой успел его уверить, что он никогда ничего
подобного не делал.
- Тут, главное, то досадно, - продолжал Тюменев, - что у этого
кухонного генерала половина чиновников хуже графа, а он еще ломается,
благородничает!.. Впрочем, будем говорить о чем-нибудь более приятном...
Скажи, madame Мерову ты хорошо знаешь? - заключил он.
- Нет; слыхал только, что она добрая.
- Ну, а еще что слышал? Пожалуйста, говори откровенно.
- Слышал еще, что мотовка великая!
Об этом свойстве Меровой Бегушеву натвердила Домна Осиповна и очень
всегда обвиняла за то приятельницу.
- Это есть отчасти, мотовата! - подтвердил Тюменев. - Но полагаю, что
от этого недостатка всякую женщину можно отучить убеждениями и
разъяснениями!
Бегушев на лице своем как будто бы выразил, что "пожалуй, можно, а
пожалуй, и нельзя!"
- Ты не предполагаешь жениться на Меровой?.. Она вдова! - сказал он.
При этом вопросе Тюменева даже всего подернуло.
- Что за странная мысль пришла тебе в голову; разве это возможно! -
проговорил он.
- Отчего же невозможно?
Тюменев пожал плечами.
- Жена моя, - сказал он, - должна бывать во дворце, но Елизавету
Николаевну туда не пригласят, потому что прошедшее ее слишком небезупречно;
сверх того и характер ее!.. Характер ее во всяком случае меня остановил бы.
- Что ж, она капризна, зла?
- Не то что зла, - взбалмошна! - отвечал Тюменев и, встав, притворил
дверь с террасы на дачу. - Нагляднее всего это можно видеть из наших
сердечных отношений, - продолжал он. - То иногда она сама начнет теребить,
тормошить меня, спрашивать: "Люблю ли я ее?" Я, конечно, в восторге, а
потом, когда я спрошу ее: "Лиза, любишь ты меня?", она то проговорит: "Да,
немножко!", или комическим образом продекламирует: "Люблю, люблю безумно!
Пламенно!" А вот на днях так уж прямо, не церемонясь, объявила мне, что я,
по моим летам, ничего от нее не имею права требовать, кроме уважения, а
потом задумалась и сделалась мрачна, как я не знаю что! Разумеется, я очень
хорошо понимаю, что все это какое-то школьничество, резвость, но все-таки,
при отсутствии других данных, необходимых для семейной жизни, жениться мне
на Лизе страшновато!
M-me Мерова возвратилась и была, как следует на даче, очень мило и
просто одета. Бегушев, взглянув на часы, предложил было ехать в Петербург
обедать к Донону, но Тюменев, под влиянием своего идиллического настроения,
не согласился.
- Нет, отобедаемте здесь, на чистом воздухе; у нас есть превосходная
зелень, свежее молоко, грибы, вообще ты встретишь, благодаря хозяйству
Елизаветы Николаевны, обед недурной, - проговорил он.
Но - увы! - обед оказался очень плох, так что Тюменев принужден был
объяснить Бегушеву, что кухарка у них очень плохая.
- Да и хозяйка такая же!.. - созналась откровенно Мерова.
- О, нет! - хотел возразить ей Тюменев, но в это время проходивший мимо
дачи почтальон подал Елизавете Николаевне письмо, прочитав которое она
побледнела.
- От кого это и что такое? - спросил ее Тюменев, обеспокоенный ее
видом.
- Я не знаю, что такое?.. Ничего не понимаю!.. Прочтите!.. - говорила
она трепетным голосом и подала письмо Тюменеву; глаза ее были полны слез.
Тюменев, пробежав бегло п