ила Мари.
- А то, что в ней выведена любовь к царю, а не эгоистическая
какая-нибудь страсть: любовь, ревность, ненависть.
- Ну, а все революционные оперы, - они тоже основаны на пассивной
страсти, на любви к отечеству, - подхватила Мари.
- Совершенно справедливо! - воскликнул Вихров. - И, кроме того, я
вполне убежден, что из жизни, например, первобытных христиан, действовавших
чисто уж из пассивной страсти, могут быть написаны и превосходные оперы и
превосходные драмы.
- Мне в "Норме", - продолжала Мари после второго уже акта, - по
преимуществу, нравится она сама; я как-то ужасно ей сочувствую и понимаю ее.
- Потому что вы сами на нее похожи, - сказал Вихров.
- Я? - спросила Мари, уставляя на него свои большие голубые глаза.
- Да, вы! Чем Норма привлекательна? Это сочетанием в себе света и тьмы:
она чиста, свята и недоступна для всех, и один только в мире человек знает,
что она грешна!
- А, вот что! - произнесла Мари и покраснела уж немного. - Это, однако,
значит быть добродетельной по наружности - качество не весьма похвальное.
- Вы не то что добродетельны по наружности, а вы очень уж приличны; но
как бы то ни было, поедемте отсюда к Донону ужинать.
Мари опять уставила на него свои большие глаза.
- Что же это: душа простору хочет? - сказала она.
- Душа простору хочет, - отвечал Вихров.
- Хорошо, поедем! - согласилась Мари, и после спектакля они, в самом
деле, отправились к Донону, где Вихров заказал хороший ужин, потребовал
шампанского, заставил Мари выпить его целые два стакана; сам выпил бутылки
две.
Разговор между ними стал делаться все более и более одушевленным и
откровенным.
- Ты, пожалуй, когда так будешь кутить, так и другого рода развлечения
захочешь, - проговорила Мари.
- Какого же?
- Развлечения полюбить другую женщину.
- Очень может быть, - отвечал Вихров откровенно.
- Но в таком случае, пожалуйста, меня не обманывай, а скажи лучше
прямо.
- Никак не скажу, потому что если бы этого рода и случилось
развлечение, то оно будет чисто временное; опять к вам же вернусь.
- Ну, это бог знает, ты сам еще не знаешь того.
- Совершенно знаю, потому что совершенно убежден, что больше всех
женщин люблю вас.
- Но за что же именно?
- Вот уж этого никак не могу объяснить: за то, вероятно, что это была
первая любовь, которой мы вряд ли не остаемся верными всю жизнь.
- А я думала, что немножко и за другое, - произнесла Мари.
- А именно?
- За согласие во взглядах и убеждениях...
- Может быть, и то! - подхватил Вихров.
Когда они сели в карету, он велел кучеру ехать не на Литейную, где жил
генерал, а к себе на квартиру.
- И это тоже душа простора просит? - спросила его еще раз Мари.
- И это тоже! - отвечал Вихров.
Мари возвратилась домой часу во втором. Генерал собирался уже совсем
лечь спать.
- Где это ты так долго была? - спросил он ее с некоторым беспокойством.
- К Донону ужинать с Полем заезжали, - отвечала она, проходя мимо его
комнаты, но не заходя к нему.
- А, это хорошо! Что ж вы ужинали? - спросил ее генерал.
- Да я и не знаю, все очень вкусные вещи.
- Там славно кормят, славно; надобно и мне туда с Эммой съездить! -
произнес генерал вполголоса и затем задул свечу, отвернулся к стене и заснул
мирным сном.
- А то, что в ней выведена любовь к царю, а не эгоистическая
какая-нибудь страсть: любовь, ревность, ненависть.
- Ну, а все революционные оперы, - они тоже основаны на пассивной
страсти, на любви к отечеству, - подхватила Мари.
- Совершенно справедливо! - воскликнул Вихров. - И, кроме того, я
вполне убежден, что из жизни, например, первобытных христиан, действовавших
чисто уж из пассивной страсти, могут быть написаны и превосходные оперы и
превосходные драмы.
- Мне в "Норме", - продолжала Мари после второго уже акта, - по
преимуществу, нравится она сама; я как-то ужасно ей сочувствую и понимаю ее.
- Потому что вы сами на нее похожи, - сказал Вихров.
- Я? - спросила Мари, уставляя на него свои большие голубые глаза.
- Да, вы! Чем Норма привлекательна? Это сочетанием в себе света и тьмы:
она чиста, свята и недоступна для всех, и один только в мире человек знает,
что она грешна!
- А, вот что! - произнесла Мари и покраснела уж немного. - Это, однако,
значит быть добродетельной по наружности - качество не весьма похвальное.
- Вы не то что добродетельны по наружности, а вы очень уж приличны; но
как бы то ни было, поедемте отсюда к Донону ужинать.
Мари опять уставила на него свои большие глаза.
- Что же это: душа простору хочет? - сказала она.
- Душа простору хочет, - отвечал Вихров.
- Хорошо, поедем! - согласилась Мари, и после спектакля они, в самом
деле, отправились к Донону, где Вихров заказал хороший ужин, потребовал
шампанского, заставил Мари выпить его целые два стакана; сам выпил бутылки
две.
Разговор между ними стал делаться все более и более одушевленным и
откровенным.
- Ты, пожалуй, когда так будешь кутить, так и другого рода развлечения
захочешь, - проговорила Мари.
- Какого же?
- Развлечения полюбить другую женщину.
- Очень может быть, - отвечал Вихров откровенно.
- Но в таком случае, пожалуйста, меня не обманывай, а скажи лучше
прямо.
- Никак не скажу, потому что если бы этого рода и случилось
развлечение, то оно будет чисто временное; опять к вам же вернусь.
- Ну, это бог знает, ты сам еще не знаешь того.
- Совершенно знаю, потому что совершенно убежден, что больше всех
женщин люблю вас.
- Но за что же именно?
- Вот уж этого никак не могу объяснить: за то, вероятно, что это была
первая любовь, которой мы вряд ли не остаемся верными всю жизнь.
- А я думала, что немножко и за другое, - произнесла Мари.
- А именно?
- За согласие во взглядах и убеждениях...
- Может быть, и то! - подхватил Вихров.
Когда они сели в карету, он велел кучеру ехать не на Литейную, где жил
генерал, а к себе на квартиру.
- И это тоже душа простора просит? - спросила его еще раз Мари.
- И это тоже! - отвечал Вихров.
Мари возвратилась домой часу во втором. Генерал собирался уже совсем
лечь спать.
- Где это ты так долго была? - спросил он ее с некоторым беспокойством.
- К Донону ужинать с Полем заезжали, - отвечала она, проходя мимо его
комнаты, но не заходя к нему.
- А, это хорошо! Что ж вы ужинали? - спросил ее генерал.
- Да я и не знаю, все очень вкусные вещи.
- Там славно кормят, славно; надобно и мне туда с Эммой съездить! -
произнес генерал вполголоса и затем задул свечу, отвернулся к стене и заснул
мирным сном.