ться? - сказал он.
- А таким, - отвечала она, - вам, мужчинам, бог дал много ума, а нам,
женщинам, - хитрости.
- Интересно это знать - скажите!
- Ни за что! Больше того, что я тебе сказала, ты не услышишь от меня.
- Ну, в таком случае я вам не верю.
- Можете верить и не верить! И неужели ты думаешь, что если бы
существовало что-нибудь подобное, так я осталась бы в теперешнем моем
положении?
- Но что же бы вы сделали такое?
- А то, что прямо бы сказала, что люблю другого, и потому - хочет он
для нашего сына скрыть это, пусть скрывает, а не хочет, то тогда я уеду от
него.
- Но теперь подобной надобности не предстоит, значит?
- Нисколько!
- Ну, пожалуйте ко мне за то! - проговорил Вихров, протягивая к ней
руки.
Мари подошла к нему, он обнял ее и стал целовать ее в грудь.
- Человек решительно тот же зверь! Поверишь ли, что я теперь спокойнее,
счастливее стал! - говорил Вихров.
Мари на это только улыбнулась и покачала головой.
- Но я все-таки тебе не совсем еще верю! - прибавил он.
- Не знаю, как мне тебя уж и уверить, - отвечала Мари, пожимая плечами.
- Но, кроме того, друг мой, - продолжал Вихров, снова обнимая Мари, -
мне скучно иногда бывает до бешенства, до отчаяния!.. Душа простору просит,
хочется развернуться, сказать всему: черт возьми!
- Развернись, если так тебе этого хочется, - проговорила Мари несколько
уже и обиженным голосом.
- Да не одному, Мари, а с тобой, с одной тобой в мире! Съездим сегодня
хоть в оперу вдвоем; не все же забавляться картами.
- Пожалуй, только все-таки надобно сказать мужу и предуведомить его,
чтобы не показалось ему это странным.
- Опять мужу! - воскликнул Вихров. - Делайте вы все это, но не
говорите, по крайней мере, о том мне!
- Хорошо, не буду говорить, - отвечала Мари с улыбкою.
Вскоре после того послышался кашель генерала. Мари пошла к нему.
- А я с Полем еду в театр, - сказала она довольно решительным голосом.
- А! - произнес генерал почти с удовольствием. - И я бы, знаете, с вами
поехал охотно!
Мари внутренне обмерла.
- Как же тебе ехать! Сейчас чувствовал озноб, и выезжать на воздух -
это сумасшествие! - воскликнула она.
- Ну, ну, не поеду! - согласился генерал.
Через полчаса Мари с Вихровым отправились в наемной карете в оперу.
Давали "Норму"{445}. Вихров всегда восхищался этой оперой. Мари тоже. С
первого удара смычка они оба погрузились в полное упоение.
- Это единственная, кажется, опера, которой сюжет превосходен, -
говорил Вихров, когда кончился первый акт и опустился занавес.
- Он очень естествен и правдоподобен, - подхватила Мари.
- Мало того-с! - возразил Вихров. - Он именно остановился на той
границе, которой требует музыка, потому что не ушел, как это бывает в
большей части опер, в небо, то есть в бессмыслицу, и не представляет
чересчур уж близкой нам действительности. Мы с этой реализацией в искусстве,
- продолжал он, - черт знает до чего можем дойти. При мне у Плавина один
господин доказывал, что современная живопись должна принять только один
обличительный, сатирический характер; а другой - музыкант - с чужого,
разумеется, голоса говорил, будто бы опера Глинки испорчена тем, что ее всю
проникает пассивная страсть, а не активная.
- Это что такое, я уж и не понимаю? - спрос
- А таким, - отвечала она, - вам, мужчинам, бог дал много ума, а нам,
женщинам, - хитрости.
- Интересно это знать - скажите!
- Ни за что! Больше того, что я тебе сказала, ты не услышишь от меня.
- Ну, в таком случае я вам не верю.
- Можете верить и не верить! И неужели ты думаешь, что если бы
существовало что-нибудь подобное, так я осталась бы в теперешнем моем
положении?
- Но что же бы вы сделали такое?
- А то, что прямо бы сказала, что люблю другого, и потому - хочет он
для нашего сына скрыть это, пусть скрывает, а не хочет, то тогда я уеду от
него.
- Но теперь подобной надобности не предстоит, значит?
- Нисколько!
- Ну, пожалуйте ко мне за то! - проговорил Вихров, протягивая к ней
руки.
Мари подошла к нему, он обнял ее и стал целовать ее в грудь.
- Человек решительно тот же зверь! Поверишь ли, что я теперь спокойнее,
счастливее стал! - говорил Вихров.
Мари на это только улыбнулась и покачала головой.
- Но я все-таки тебе не совсем еще верю! - прибавил он.
- Не знаю, как мне тебя уж и уверить, - отвечала Мари, пожимая плечами.
- Но, кроме того, друг мой, - продолжал Вихров, снова обнимая Мари, -
мне скучно иногда бывает до бешенства, до отчаяния!.. Душа простору просит,
хочется развернуться, сказать всему: черт возьми!
- Развернись, если так тебе этого хочется, - проговорила Мари несколько
уже и обиженным голосом.
- Да не одному, Мари, а с тобой, с одной тобой в мире! Съездим сегодня
хоть в оперу вдвоем; не все же забавляться картами.
- Пожалуй, только все-таки надобно сказать мужу и предуведомить его,
чтобы не показалось ему это странным.
- Опять мужу! - воскликнул Вихров. - Делайте вы все это, но не
говорите, по крайней мере, о том мне!
- Хорошо, не буду говорить, - отвечала Мари с улыбкою.
Вскоре после того послышался кашель генерала. Мари пошла к нему.
- А я с Полем еду в театр, - сказала она довольно решительным голосом.
- А! - произнес генерал почти с удовольствием. - И я бы, знаете, с вами
поехал охотно!
Мари внутренне обмерла.
- Как же тебе ехать! Сейчас чувствовал озноб, и выезжать на воздух -
это сумасшествие! - воскликнула она.
- Ну, ну, не поеду! - согласился генерал.
Через полчаса Мари с Вихровым отправились в наемной карете в оперу.
Давали "Норму"{445}. Вихров всегда восхищался этой оперой. Мари тоже. С
первого удара смычка они оба погрузились в полное упоение.
- Это единственная, кажется, опера, которой сюжет превосходен, -
говорил Вихров, когда кончился первый акт и опустился занавес.
- Он очень естествен и правдоподобен, - подхватила Мари.
- Мало того-с! - возразил Вихров. - Он именно остановился на той
границе, которой требует музыка, потому что не ушел, как это бывает в
большей части опер, в небо, то есть в бессмыслицу, и не представляет
чересчур уж близкой нам действительности. Мы с этой реализацией в искусстве,
- продолжал он, - черт знает до чего можем дойти. При мне у Плавина один
господин доказывал, что современная живопись должна принять только один
обличительный, сатирический характер; а другой - музыкант - с чужого,
разумеется, голоса говорил, будто бы опера Глинки испорчена тем, что ее всю
проникает пассивная страсть, а не активная.
- Это что такое, я уж и не понимаю? - спрос