- О, отец! Разве он думает что обо мне; ему бы только как подешевле
было! - воскликнул Павел, под влиянием досады и беспокойства.
На дворе, впрочем, невдолге показался Симонов; на лице у него написан
был смех, и за ним шел какой-то болезненной походкой Ванька, с всклоченной
головой и с заплаканной рожею. Симонов прошел опять к барчикам; а Ванька
отправился в свою темную конуру в каменном коридоре и лег там.
- Что такое случилось? - спросил Павел все еще озабоченным тоном.
- Да так, дурак, сам виноват, - отвечал Симонов, усмехаясь: - нахвастал
будочнику, что он сапожник, а тот сказал частному; частный отдал сапоги ему
починить...
- Какой же он сапожник! - воскликнул Павел.
- Да вот поди ты, врет иной раз, бога не помня; сапоги-то вместо
починки истыкал да исподрезал; тот и потянул его к себе; а там испужался,
повалился в ноги частному: "Высеките, говорит, меня!" Тот и велел его
высечь. Я пришел - дуют его, кричит благим матом. Я едва упросил десятских,
чтобы бросили.
- И хорошо сделали, что высекли, - произнес Плавин опять своим холодным
голосом.
- И я тоже рад, - подхватил Павел; по вряд ли был этому рад, потому что
сейчас же пошел посмотреть, что такое с Ванькой.
Он его застал лежащим вниз лицом и горько плачущим.
- Ну, ты ее плачь; сам, ведь, виноват, - сказал он ему.
- Виноват, батюшка Павел Михайлыч, виноват, - отвечал, всхлипывая,
Ванька.
- Тебя очень больно высекли? - спросил Павел.
- Правую сторону уж очень отхлестали, - отвечал Ванька.
- Ну, ничего, пройдет, - успокаивал его Павел и возвратился в свою
комнату.
Там он застал довольно оживленный разговор между Плавиным и Симоновым.
- Тут тоже при мне в части актеров разбирали: подрались, видно; у
одного такой синячище под глазами - чудо! Колом каким-нибудь, должно быть, в
рожу-то его двинули.
- А разве актеры приехали? - спросил Плавин оживленным голосом.
- Приехали; сегодня представлять будут. Содержатель тоже тут пришел в
часть и просил, чтобы драчунов этих отпустили к нему на вечер - на
представление. "А на ночь, говорит, я их опять в часть доставлю, чтобы они
больше чего еще не набуянили!"
- Пойдемте сегодня в театр? - обратился Плавин к Павлу.
- Пойдемте, - отвечал тот; у него при этом как-то екнуло сердце.
- Что сегодня играют? - спросил Плавин Симонова.
- Не знаю, не спросил - дурак, не сообразил этого. Да я сейчас сбегаю и
узнаю, - отвечал Симонов и, не медля ни минуты, проворно отправился.
- Я никогда еще в театре не бывал, - сказал Павел слегка дрожащим
голосом.
- Я сам театр очень люблю, - отвечал Плавин; волнение и в нем было
заметно сильное.
Симонов не заставил себя долго дожидаться и возвратился тоже в каком-то
возбужденном состоянии.
- Сегодня отличное представление! - сказал он, развертывая и подавая
заскорузлой рукой афишу. - Днепровская русалка{54}, - прибавил он, тыкая
пальцем на заглавие.
- Билеты теперь же надо взять, - проговорил Плавин.
- Да я сбегаю, пожалуй, - вызвался и на это с полною готовностью
Симонов, и действительно сбегал, принес, а потом куда-то и скрылся.
Гимназисты мои после того остались в очень непокойном состоянии. Время
казалось им идущим весьма медленно. Плавин еще несколько владел собой; но
Павел беспрестанно смотрел на большие серебряные часы, которые
было! - воскликнул Павел, под влиянием досады и беспокойства.
На дворе, впрочем, невдолге показался Симонов; на лице у него написан
был смех, и за ним шел какой-то болезненной походкой Ванька, с всклоченной
головой и с заплаканной рожею. Симонов прошел опять к барчикам; а Ванька
отправился в свою темную конуру в каменном коридоре и лег там.
- Что такое случилось? - спросил Павел все еще озабоченным тоном.
- Да так, дурак, сам виноват, - отвечал Симонов, усмехаясь: - нахвастал
будочнику, что он сапожник, а тот сказал частному; частный отдал сапоги ему
починить...
- Какой же он сапожник! - воскликнул Павел.
- Да вот поди ты, врет иной раз, бога не помня; сапоги-то вместо
починки истыкал да исподрезал; тот и потянул его к себе; а там испужался,
повалился в ноги частному: "Высеките, говорит, меня!" Тот и велел его
высечь. Я пришел - дуют его, кричит благим матом. Я едва упросил десятских,
чтобы бросили.
- И хорошо сделали, что высекли, - произнес Плавин опять своим холодным
голосом.
- И я тоже рад, - подхватил Павел; по вряд ли был этому рад, потому что
сейчас же пошел посмотреть, что такое с Ванькой.
Он его застал лежащим вниз лицом и горько плачущим.
- Ну, ты ее плачь; сам, ведь, виноват, - сказал он ему.
- Виноват, батюшка Павел Михайлыч, виноват, - отвечал, всхлипывая,
Ванька.
- Тебя очень больно высекли? - спросил Павел.
- Правую сторону уж очень отхлестали, - отвечал Ванька.
- Ну, ничего, пройдет, - успокаивал его Павел и возвратился в свою
комнату.
Там он застал довольно оживленный разговор между Плавиным и Симоновым.
- Тут тоже при мне в части актеров разбирали: подрались, видно; у
одного такой синячище под глазами - чудо! Колом каким-нибудь, должно быть, в
рожу-то его двинули.
- А разве актеры приехали? - спросил Плавин оживленным голосом.
- Приехали; сегодня представлять будут. Содержатель тоже тут пришел в
часть и просил, чтобы драчунов этих отпустили к нему на вечер - на
представление. "А на ночь, говорит, я их опять в часть доставлю, чтобы они
больше чего еще не набуянили!"
- Пойдемте сегодня в театр? - обратился Плавин к Павлу.
- Пойдемте, - отвечал тот; у него при этом как-то екнуло сердце.
- Что сегодня играют? - спросил Плавин Симонова.
- Не знаю, не спросил - дурак, не сообразил этого. Да я сейчас сбегаю и
узнаю, - отвечал Симонов и, не медля ни минуты, проворно отправился.
- Я никогда еще в театре не бывал, - сказал Павел слегка дрожащим
голосом.
- Я сам театр очень люблю, - отвечал Плавин; волнение и в нем было
заметно сильное.
Симонов не заставил себя долго дожидаться и возвратился тоже в каком-то
возбужденном состоянии.
- Сегодня отличное представление! - сказал он, развертывая и подавая
заскорузлой рукой афишу. - Днепровская русалка{54}, - прибавил он, тыкая
пальцем на заглавие.
- Билеты теперь же надо взять, - проговорил Плавин.
- Да я сбегаю, пожалуй, - вызвался и на это с полною готовностью
Симонов, и действительно сбегал, принес, а потом куда-то и скрылся.
Гимназисты мои после того остались в очень непокойном состоянии. Время
казалось им идущим весьма медленно. Плавин еще несколько владел собой; но
Павел беспрестанно смотрел на большие серебряные часы, которые