ят и вообще очень холодно
относился к Паше, так что они даже говорили друг другу "вы". В одну из
суббот, однако, Павел не мог не обратить внимания, когда Плавин принес с
собою из гимназии особенно сделанную доску и прекраснейший лист веленевой
бумаги. У листа этого Плавин аккуратно загнул края и, смочив его чистою
водой, положил на доску, а самые края, намазав клейстером, приклеил к ней.
- Что вы это делаете? - спросил его Павел не без удивления.
- Бумагу наклеиваю для рисования...
- Она у вас вся сморщится!
- Исправится к завтраму, - отвечал Плавин с улыбкою, и действительно
поутру Павел даже ахнул от удивления, что бумага вышла гладкая, ровная и
чистая. Когда Плавин принялся рисовать, Павел сейчас же стал у него за
спиною и принялся с величайшим любопытством смотреть на его работу. Отчего
Павел чувствовал удовольствие, видя, как Плавин чисто и отчетливо выводил
карандашом линии, - как у него выходило на бумаге совершенно то же самое,
что было и на оригинале, - он не мог дать себе отчета, но все-таки
наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и
солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты и не уходил, а,
подпершись рукою в бок, стоял и смотрел, как барчик рисует. Здесь мне, может
быть, будет удобно сказать несколько слов об этом человеке. Читатель,
вероятно, и не подозревает, что Симонов был отличнейший и превосходнейший
малый: смолоду красивый из себя, умный и расторопный, наконец в высшей
степени честный я совершенно не пьяница, он, однако, прошел свой век
незаметно, и даже в полку, посреди других солдат, дураков и воришек, слыл
так себе только за сносно хорошего солдата. Александра Григорьевна Абреева
оказалась в этом случае проницательнее всех. Выбрав к себе Симонова в
сторожа к дому, она очень хорошо знала, что у нее ничего уж не пропадет.
Работа Плавина между тем подвигалась быстро; внимание и удовольствие
смотрящих на него лиц увеличивалось. Вдруг на улице раздался крик. Все
бросились к окну и увидели, что на крыльце флигеля, с удивленным лицом,
стояла жена Симонова, а посреди двора Ванька что-то такое кричал и
барахтался с будочником. Несмотря на двойные рамы, можно было расслышать их
крики.
- А про што? - кричал Ванька.
- А про то! - отвечал будочник.
- Не пойду!
- Нет, пойдешь... - И полицейский сцапал Ваньку за шивороток.
- Не пойду! - кричал тот, упираясь.
- Что у них, у дьяволов? - произнес Симонов с озабоченным лицом и
бросился во двор в помощь товарищу; но полицейский тащил уже Ваньку
окончательно.
- Про што ты его? - закричал ему Симонов.
- А про то, - отвечал и ему будочник.
- Украл, что ли, он что? - спросил Симонов.
- Украл, - отвечал полицейский и утащил Ваньку совершенно из глаз.
Симонов, с тем же озабоченным лицом, возвратился в комнаты.
- Что такое? - спросил его Павел встревоженным голосом.
- В часть за что-то Ивана взяли.
- Как - в часть! Кто смел? Я сам сейчас схожу туда и задам этому
частному! - расхорохорился Павел.
- Что вам туда ходить! Я сейчас сбегаю и проведаю. Говорят, украл
что-то такое, - отозвался Симонов и действительно ушел.
- Неужели ваш отец не мог оставить человека почестнее? - проговорил
своим ровным голосом Плавин, принявшийся покойно рисовать.
относился к Паше, так что они даже говорили друг другу "вы". В одну из
суббот, однако, Павел не мог не обратить внимания, когда Плавин принес с
собою из гимназии особенно сделанную доску и прекраснейший лист веленевой
бумаги. У листа этого Плавин аккуратно загнул края и, смочив его чистою
водой, положил на доску, а самые края, намазав клейстером, приклеил к ней.
- Что вы это делаете? - спросил его Павел не без удивления.
- Бумагу наклеиваю для рисования...
- Она у вас вся сморщится!
- Исправится к завтраму, - отвечал Плавин с улыбкою, и действительно
поутру Павел даже ахнул от удивления, что бумага вышла гладкая, ровная и
чистая. Когда Плавин принялся рисовать, Павел сейчас же стал у него за
спиною и принялся с величайшим любопытством смотреть на его работу. Отчего
Павел чувствовал удовольствие, видя, как Плавин чисто и отчетливо выводил
карандашом линии, - как у него выходило на бумаге совершенно то же самое,
что было и на оригинале, - он не мог дать себе отчета, но все-таки
наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и
солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты и не уходил, а,
подпершись рукою в бок, стоял и смотрел, как барчик рисует. Здесь мне, может
быть, будет удобно сказать несколько слов об этом человеке. Читатель,
вероятно, и не подозревает, что Симонов был отличнейший и превосходнейший
малый: смолоду красивый из себя, умный и расторопный, наконец в высшей
степени честный я совершенно не пьяница, он, однако, прошел свой век
незаметно, и даже в полку, посреди других солдат, дураков и воришек, слыл
так себе только за сносно хорошего солдата. Александра Григорьевна Абреева
оказалась в этом случае проницательнее всех. Выбрав к себе Симонова в
сторожа к дому, она очень хорошо знала, что у нее ничего уж не пропадет.
Работа Плавина между тем подвигалась быстро; внимание и удовольствие
смотрящих на него лиц увеличивалось. Вдруг на улице раздался крик. Все
бросились к окну и увидели, что на крыльце флигеля, с удивленным лицом,
стояла жена Симонова, а посреди двора Ванька что-то такое кричал и
барахтался с будочником. Несмотря на двойные рамы, можно было расслышать их
крики.
- А про што? - кричал Ванька.
- А про то! - отвечал будочник.
- Не пойду!
- Нет, пойдешь... - И полицейский сцапал Ваньку за шивороток.
- Не пойду! - кричал тот, упираясь.
- Что у них, у дьяволов? - произнес Симонов с озабоченным лицом и
бросился во двор в помощь товарищу; но полицейский тащил уже Ваньку
окончательно.
- Про што ты его? - закричал ему Симонов.
- А про то, - отвечал и ему будочник.
- Украл, что ли, он что? - спросил Симонов.
- Украл, - отвечал полицейский и утащил Ваньку совершенно из глаз.
Симонов, с тем же озабоченным лицом, возвратился в комнаты.
- Что такое? - спросил его Павел встревоженным голосом.
- В часть за что-то Ивана взяли.
- Как - в часть! Кто смел? Я сам сейчас схожу туда и задам этому
частному! - расхорохорился Павел.
- Что вам туда ходить! Я сейчас сбегаю и проведаю. Говорят, украл
что-то такое, - отозвался Симонов и действительно ушел.
- Неужели ваш отец не мог оставить человека почестнее? - проговорил
своим ровным голосом Плавин, принявшийся покойно рисовать.