и до того еще времени воровства много производили и убийство даже
делали!.. А после слух в народе прошел, что это поляки, живущие в нашей
губернии и злобствующие против России.
- Но позвольте, поляки все известны там наперечет! - возразил Вихров.
- Все известны-с, - отвечал священник, - и прямо так говорили многие,
что к одному из них, весьма почтенному лицу, приезжал ксендз и увещевал свою
паству, чтобы она камня на камне в сем граде не оставила!
- Да зачем же именно в этом граде? - спросил Вихров.
- Так как град сей знаменит многими избиениями поляков.
- Прекрасно-с, но кто же слышал, что ксендз именно таким образом
увещевал? - спросил опять Вихров.
- Сего лица захваченные мальчик и горничная, - отвечал священник.
- Стало быть и следствие уже об этом идет? - спросил Живин.
- Строжайшее. Сие почтенное лицо, также и семейство его уже посажены в
острог, так как от господина губернатора стало требовать того дворянство, а
также небезопасно было оставлять их в доме и от простого народу, ибо чернь
была крайне раздражена и могла бы их живых растерзать на части.
- Но, извините меня, - перебил Вихров священника, - все это только
варварство наше показывает; дворянство наше, я знаю, что это такое, -
вероятно, два-три крикуна сказали, а остальные все сейчас за ним пошли; наш
народ тоже: это зверь разъяренный, его на кого хочешь напусти.
- Нет-с, - возразил священник, - это не то, чтобы мысль или мнение
одного человека была, а так как-то в душе каждый как бы подумал, что поляки
это делают!
- Но вы сами согласитесь, что нельзя же по одному ощущению, хоть бы оно
даже и массе принадлежало, кидать людей в темницу, с семейством, в числе
которых, вероятно, есть и женщины.
- Дщерь его главным образом и подозревают, - объяснил священник, - и
когда теперича ее на допрос поведут по улицам, то народ каменьями и грязью в
нее кидает и солдаты еле скрывают ее.
- Это еще большее варварство - кидать в женщину грязью, неизвестно еще,
виновную ли; и отчего же начальство в карете ее не возит, чтобы не предавать
ее, по крайней мере, публичному поруганию? Все это, опять повторяю,
показывает одну только страшную дикость нравов, - горячился Вихров.
Александр Иваныч, с начала еще этого разговора вставший и все ходивший
по комнате и несколько уже раз подходивший к закуске и выпивавший по своей
четверть-рюмочке, на последних словах Павла вдруг остановился перед ним и,
сложив руки на груди, начал с дрожащими от гнева губами:
- Как же вы, милостивый государь, будучи русским, будучи туземцем
здешним, позволяете себе говорить, что это варварство, когда какого-то там
негодяя и его дочеренку посадили в острог, а это не варварство, что господа
поляки выжгли весь ваш родной город?
- Но это, Александр Иваныч, надобно еще доказать, что они выжгли! -
возразил несколько сконфуженный Вихров.
- Доказано-с это!.. Доказано! - кричал Александр Иваныч. - Горничная
их, мальчишка их показывали, что ксендз их заставлял жечь! Чего ж вам еще
больше, каких доказательств еще надобно русскому?
- Русский ли бы я был или не русский, по мне всегда и всего важнее
правда! - возразил Вихров, весьма недовольный этим затеявшимся спором.
- А, вот он, университет! Вот он, я вижу, сидит в этих словах! - кричал
Александр Иваныч. - Это гуманность наша, наш космополитизм, которому в
делали!.. А после слух в народе прошел, что это поляки, живущие в нашей
губернии и злобствующие против России.
- Но позвольте, поляки все известны там наперечет! - возразил Вихров.
- Все известны-с, - отвечал священник, - и прямо так говорили многие,
что к одному из них, весьма почтенному лицу, приезжал ксендз и увещевал свою
паству, чтобы она камня на камне в сем граде не оставила!
- Да зачем же именно в этом граде? - спросил Вихров.
- Так как град сей знаменит многими избиениями поляков.
- Прекрасно-с, но кто же слышал, что ксендз именно таким образом
увещевал? - спросил опять Вихров.
- Сего лица захваченные мальчик и горничная, - отвечал священник.
- Стало быть и следствие уже об этом идет? - спросил Живин.
- Строжайшее. Сие почтенное лицо, также и семейство его уже посажены в
острог, так как от господина губернатора стало требовать того дворянство, а
также небезопасно было оставлять их в доме и от простого народу, ибо чернь
была крайне раздражена и могла бы их живых растерзать на части.
- Но, извините меня, - перебил Вихров священника, - все это только
варварство наше показывает; дворянство наше, я знаю, что это такое, -
вероятно, два-три крикуна сказали, а остальные все сейчас за ним пошли; наш
народ тоже: это зверь разъяренный, его на кого хочешь напусти.
- Нет-с, - возразил священник, - это не то, чтобы мысль или мнение
одного человека была, а так как-то в душе каждый как бы подумал, что поляки
это делают!
- Но вы сами согласитесь, что нельзя же по одному ощущению, хоть бы оно
даже и массе принадлежало, кидать людей в темницу, с семейством, в числе
которых, вероятно, есть и женщины.
- Дщерь его главным образом и подозревают, - объяснил священник, - и
когда теперича ее на допрос поведут по улицам, то народ каменьями и грязью в
нее кидает и солдаты еле скрывают ее.
- Это еще большее варварство - кидать в женщину грязью, неизвестно еще,
виновную ли; и отчего же начальство в карете ее не возит, чтобы не предавать
ее, по крайней мере, публичному поруганию? Все это, опять повторяю,
показывает одну только страшную дикость нравов, - горячился Вихров.
Александр Иваныч, с начала еще этого разговора вставший и все ходивший
по комнате и несколько уже раз подходивший к закуске и выпивавший по своей
четверть-рюмочке, на последних словах Павла вдруг остановился перед ним и,
сложив руки на груди, начал с дрожащими от гнева губами:
- Как же вы, милостивый государь, будучи русским, будучи туземцем
здешним, позволяете себе говорить, что это варварство, когда какого-то там
негодяя и его дочеренку посадили в острог, а это не варварство, что господа
поляки выжгли весь ваш родной город?
- Но это, Александр Иваныч, надобно еще доказать, что они выжгли! -
возразил несколько сконфуженный Вихров.
- Доказано-с это!.. Доказано! - кричал Александр Иваныч. - Горничная
их, мальчишка их показывали, что ксендз их заставлял жечь! Чего ж вам еще
больше, каких доказательств еще надобно русскому?
- Русский ли бы я был или не русский, по мне всегда и всего важнее
правда! - возразил Вихров, весьма недовольный этим затеявшимся спором.
- А, вот он, университет! Вот он, я вижу, сидит в этих словах! - кричал
Александр Иваныч. - Это гуманность наша, наш космополитизм, которому в