чтоб рассказать ей
об этом же. Катишь каждою новостью любила поделиться со всеми своими
приятельницами.
Юлия в тот же день за обедом рассказала отцу все, что передавала ей
Прыхина.
Старик Захаревский усмехнулся только.
- Да не врет ли она, пожалуй! - заметил он с некоторой долей сомнения.
- Нет, не врет! - отвечала положительно дочь.
- Я бы, папочка, - сказала Юлия к концу обеда более обыкновенного
ласковым голосом и когда сам Захаревский от выпитых им нескольких рюмок вина
был в добром расположении духа, - я бы желала на той неделе вечер
танцевальный устроить у нас.
- Можно! - сказал старик, опять сразу поняв намерение дочери.
- Только чтобы уж хорошенький был, папочка! Денег ты не изволь жалеть.
- Да уж что же делать, коли надо, - отвечал Захаревский, разводя
руками.
Юлия подошла и нежно поцеловала его в голову, а затем ушла в свою
комнату и задумалась: слова Прыхиной, что Вихров пишет, сильно на нее
подействовали, и это подняло его еще выше в ее глазах. Если Мари в Москве
учили профессора разным наукам и она читала в подлинниках "Божественную
комедию" Данта и "Манфреда" Байрона, если Фатееву ничему не учили, как
только мило держать себя, то m-lle Захаревская, можно сказать, сама себя
образовала по русским журналам. Будучи от природы весьма неглупая девушка и
вышедши из пансиона, где тоже больше учили ее мило держать себя, она начала
читать все повести, все стихи, все критики и все ученые даже статьи. Во всем
этом, разумеется, она многого не понимала, но, тем не менее, все это заметно
возвысило понятия ее: выйти, например, замуж за какого-нибудь господина
"анхвицера", как сама она выражалась для шутки, она уже не хотела, а всегда
мечтала иметь мужем умного и образованного человека, а тут в лице Вихрова
встретила еще и литератора. Чтобы заинтересовать его собой, она решилась
употребить все средства. Вечер она желала, и желала, по преимуществу, для
него устроить изящнейший. Буфет в столовой она сама убирала цветами и все
фрукты и конфеты укладывала своими руками в вазы. Для помощи во всем этом,
разумеется, призвана была и m-lle Прыхина, которая сейчас же принялась
помогать самым энергическим образом и так расходилась при этом случае, что
для украшения бала перечистила даже все образа в доме Захаревских, и, уча
горничных, как надо мыть только что выставленные окна, она сама вскочила на
подоконник и начала протирать стекла и так при этом далеко выставилась на
улицу, что один проходящий мужик даже заметил ей:
- Поуберись, барынька, маленько в комнату, а то нехорошо!
- Дурак мужик! - сказала ему вслед на это m-lle Прыхина. Ко всему этому
усердию Катишь отчасти была подвинута и тем, что Юлия для этого бала сделала
ей довольно значительные подарки: во-первых, бело-газовое платье и
широчайшую голубую ленту для пояса и довольно еще свежие, раза два или три
всего надеванные, цветы для головного убора. Забрав в охапку все подаренные
ей Юлией сокровища, Катишь сейчас же побежала их примеривать на себя домой;
для этого она заперлась в своей комнате и перед трюмо своим (на какие деньги
и каким образом трюмо это было куплено, сказать трудно, но только трюмо было
у нее); Катишь почти знала, что она не хороша собой, но она полагала, что у
нее бюст был очень хорош, и потому она любила на себя смотреть во весь
рост... перед
об этом же. Катишь каждою новостью любила поделиться со всеми своими
приятельницами.
Юлия в тот же день за обедом рассказала отцу все, что передавала ей
Прыхина.
Старик Захаревский усмехнулся только.
- Да не врет ли она, пожалуй! - заметил он с некоторой долей сомнения.
- Нет, не врет! - отвечала положительно дочь.
- Я бы, папочка, - сказала Юлия к концу обеда более обыкновенного
ласковым голосом и когда сам Захаревский от выпитых им нескольких рюмок вина
был в добром расположении духа, - я бы желала на той неделе вечер
танцевальный устроить у нас.
- Можно! - сказал старик, опять сразу поняв намерение дочери.
- Только чтобы уж хорошенький был, папочка! Денег ты не изволь жалеть.
- Да уж что же делать, коли надо, - отвечал Захаревский, разводя
руками.
Юлия подошла и нежно поцеловала его в голову, а затем ушла в свою
комнату и задумалась: слова Прыхиной, что Вихров пишет, сильно на нее
подействовали, и это подняло его еще выше в ее глазах. Если Мари в Москве
учили профессора разным наукам и она читала в подлинниках "Божественную
комедию" Данта и "Манфреда" Байрона, если Фатееву ничему не учили, как
только мило держать себя, то m-lle Захаревская, можно сказать, сама себя
образовала по русским журналам. Будучи от природы весьма неглупая девушка и
вышедши из пансиона, где тоже больше учили ее мило держать себя, она начала
читать все повести, все стихи, все критики и все ученые даже статьи. Во всем
этом, разумеется, она многого не понимала, но, тем не менее, все это заметно
возвысило понятия ее: выйти, например, замуж за какого-нибудь господина
"анхвицера", как сама она выражалась для шутки, она уже не хотела, а всегда
мечтала иметь мужем умного и образованного человека, а тут в лице Вихрова
встретила еще и литератора. Чтобы заинтересовать его собой, она решилась
употребить все средства. Вечер она желала, и желала, по преимуществу, для
него устроить изящнейший. Буфет в столовой она сама убирала цветами и все
фрукты и конфеты укладывала своими руками в вазы. Для помощи во всем этом,
разумеется, призвана была и m-lle Прыхина, которая сейчас же принялась
помогать самым энергическим образом и так расходилась при этом случае, что
для украшения бала перечистила даже все образа в доме Захаревских, и, уча
горничных, как надо мыть только что выставленные окна, она сама вскочила на
подоконник и начала протирать стекла и так при этом далеко выставилась на
улицу, что один проходящий мужик даже заметил ей:
- Поуберись, барынька, маленько в комнату, а то нехорошо!
- Дурак мужик! - сказала ему вслед на это m-lle Прыхина. Ко всему этому
усердию Катишь отчасти была подвинута и тем, что Юлия для этого бала сделала
ей довольно значительные подарки: во-первых, бело-газовое платье и
широчайшую голубую ленту для пояса и довольно еще свежие, раза два или три
всего надеванные, цветы для головного убора. Забрав в охапку все подаренные
ей Юлией сокровища, Катишь сейчас же побежала их примеривать на себя домой;
для этого она заперлась в своей комнате и перед трюмо своим (на какие деньги
и каким образом трюмо это было куплено, сказать трудно, но только трюмо было
у нее); Катишь почти знала, что она не хороша собой, но она полагала, что у
нее бюст был очень хорош, и потому она любила на себя смотреть во весь
рост... перед