рили, что все мы - идиоты, татары, способные составлять
только быдло, и наконец, стали с восторгом рассказывать, как они плюют нашим
офицерам в лицо, душат в постелях безоружных наших солдат. Скажи мне: самому
ярому члену Конвента, который, может быть, снял головы на гильотине с
нескольких тысяч французов, смел ли кто-нибудь, когда-нибудь сказать, что
весь французский народ дрянь?..
- Поляки, по-твоему, - возразила с саркастическим смехом Елена, - могут
и должны любить русских и считать вас народом добрым и великодушным?
- Они могут нас ненавидеть и считать чем им угодно, но при мне они не
должны были говорить того!.. - проговорил князь.
- Ты поэтому твое чисто личное оскорбление, - продолжала Елена тем же
насмешливым тоном, - ставишь превыше возможности не дать умереть с голоду
сотням людей!.. После этого ты, в самом деле, какой-то пустой и ничтожный
человек! - заключила она как бы в удивлении.
- К этому имени я давно уже привык. Ты не в первый раз меня им честишь,
- сказал князь, едва сдерживая себя.
- Но я тогда еще говорила под влиянием ревности, а потому была, быть
может, не совсем права; но теперь я хочу сорвать с тебя маску и спросить,
что ты за человек?
При этих словах Елены ребенок, спавший у ней на коленях, проснулся и
заплакал.
- Няня, поди возьми его у меня! - крикнула она стоявшей в зале няне и
ожидавшей, когда ей отдадут барчика.
Та вбежала. Елена почти бросила ей на руки ребенка; тот еще больше
заплакал и стал тянуться к матери, крича: "Мама, мама!".
- Унеси его туда! - крикнула она снова.
Няня поспешно унесла ребенка.
- Я тебя решительно спрашиваю, - продолжала Елена, обращая свои гневные
взгляды на князя, - и требую сказать мне, что ты за человек?
- Ну, это, кажется, не тебе судить, что я за человек! - произнес князь,
не менее ее взбешенный. - И хоть ты говоришь, что я притворный социалист и
демократ, но в этом совесть моя чиста: я сделал гораздо больше, чем все твои
другие бесштатные новаторы.
- Но что ты такое сделал?.. Что?.. Скажи!.. - не унималась Елена.
- А вот что я сделал! - сказал сурово князь. - Хоть про себя говорить
нельзя, но есть оскорбления и унижения, которые заставляют человека забывать
все... Я родился на свет, облагодетельствованный настоящим порядком вещей,
но я из этого порядка не извлек для себя никакой личной выгоды: я не служил,
я крестов и чинов никаких от правительства не получал, состояния себе не
скапливал, а напротив - делил его и буду еще делить между многими, как умею;
семейное гнездо мое разрушил и, как ни тяжело мне это было, сгубил и
извратил судьбу добрейшей и преданнейшей мне женщины... Но чтобы
космополитом окончательным сделаться и восторгаться тем, как разные западные
господа придут и будут душить и губить мое отечество, это... извините!.. Я,
не стыдясь и не скрываясь, говорю: я - русский человек с головы до ног, и
никто не смей во мне тронуть этого чувства моего: я его не принесу в жертву
ни для каких высших благ человечества!
Последние слова князь произнес с таким твердым и грозным одушевлением,
что Елена почти стала терять надежду переспорить его.
- Наконец, ты сама полячка, однако не ставишь себе этого в обвинение! -
заключил князь.
- Но я настолько полячка, - пойми ты, - насколько поляки угнетенный
народ, а на стороне угнетенных я всегда была и буду! - возразила Елена
только быдло, и наконец, стали с восторгом рассказывать, как они плюют нашим
офицерам в лицо, душат в постелях безоружных наших солдат. Скажи мне: самому
ярому члену Конвента, который, может быть, снял головы на гильотине с
нескольких тысяч французов, смел ли кто-нибудь, когда-нибудь сказать, что
весь французский народ дрянь?..
- Поляки, по-твоему, - возразила с саркастическим смехом Елена, - могут
и должны любить русских и считать вас народом добрым и великодушным?
- Они могут нас ненавидеть и считать чем им угодно, но при мне они не
должны были говорить того!.. - проговорил князь.
- Ты поэтому твое чисто личное оскорбление, - продолжала Елена тем же
насмешливым тоном, - ставишь превыше возможности не дать умереть с голоду
сотням людей!.. После этого ты, в самом деле, какой-то пустой и ничтожный
человек! - заключила она как бы в удивлении.
- К этому имени я давно уже привык. Ты не в первый раз меня им честишь,
- сказал князь, едва сдерживая себя.
- Но я тогда еще говорила под влиянием ревности, а потому была, быть
может, не совсем права; но теперь я хочу сорвать с тебя маску и спросить,
что ты за человек?
При этих словах Елены ребенок, спавший у ней на коленях, проснулся и
заплакал.
- Няня, поди возьми его у меня! - крикнула она стоявшей в зале няне и
ожидавшей, когда ей отдадут барчика.
Та вбежала. Елена почти бросила ей на руки ребенка; тот еще больше
заплакал и стал тянуться к матери, крича: "Мама, мама!".
- Унеси его туда! - крикнула она снова.
Няня поспешно унесла ребенка.
- Я тебя решительно спрашиваю, - продолжала Елена, обращая свои гневные
взгляды на князя, - и требую сказать мне, что ты за человек?
- Ну, это, кажется, не тебе судить, что я за человек! - произнес князь,
не менее ее взбешенный. - И хоть ты говоришь, что я притворный социалист и
демократ, но в этом совесть моя чиста: я сделал гораздо больше, чем все твои
другие бесштатные новаторы.
- Но что ты такое сделал?.. Что?.. Скажи!.. - не унималась Елена.
- А вот что я сделал! - сказал сурово князь. - Хоть про себя говорить
нельзя, но есть оскорбления и унижения, которые заставляют человека забывать
все... Я родился на свет, облагодетельствованный настоящим порядком вещей,
но я из этого порядка не извлек для себя никакой личной выгоды: я не служил,
я крестов и чинов никаких от правительства не получал, состояния себе не
скапливал, а напротив - делил его и буду еще делить между многими, как умею;
семейное гнездо мое разрушил и, как ни тяжело мне это было, сгубил и
извратил судьбу добрейшей и преданнейшей мне женщины... Но чтобы
космополитом окончательным сделаться и восторгаться тем, как разные западные
господа придут и будут душить и губить мое отечество, это... извините!.. Я,
не стыдясь и не скрываясь, говорю: я - русский человек с головы до ног, и
никто не смей во мне тронуть этого чувства моего: я его не принесу в жертву
ни для каких высших благ человечества!
Последние слова князь произнес с таким твердым и грозным одушевлением,
что Елена почти стала терять надежду переспорить его.
- Наконец, ты сама полячка, однако не ставишь себе этого в обвинение! -
заключил князь.
- Но я настолько полячка, - пойми ты, - насколько поляки угнетенный
народ, а на стороне угнетенных я всегда была и буду! - возразила Елена