ебовал, чтобы его допустили до самого пана. Те
провели его в кабинет к князю, где в то время сидела и Елена.
- Телеграмма, ясновельможный пан! - крикнул поляк и, почти маршем
подойдя к князю, подал ему телеграмму, а потом, тем же маршем отступя назад,
стал в дверях.
Князь сначала сам прочел телеграмму и затем передал ее Елене, которая,
пробежав ее, улыбнулась.
Телеграмма гласила нижеследующее: "Я бываю у княгини Григоровой и
ничего подобного твоим подозрениям не видал. Миклаков, по обыкновению,
острит и недавно сказал, что французы исполнены абстрактного либерализма, а
поляки - абстрактного патриотизма; но первые не успели выработать у себя
никакой свободы, а вторые не устроили себе никакого отечества. Княгиня же
совершенно здорова и очень смеялась при этом".
- Вот видишь, я тебе говорила, что все это вздор! - произнесла Елена.
- Я очень рад, конечно, тому, если только это правда! - сказал князь. -
Ну, теперь, любезный, ты можешь идти, - отнесся он к лакею. - Кланяйся
господину Жуквичу и поблагодари его от меня; а тебе вот на водку!
И с этими словами князь протянул лакею руку с пятирублевой бумажкой.
Тот, в удивлении от такой большой награды, еще более выпучил свои навыкате
глаза.
- Много милостивы, ясновельможный пан! - опять крикнул он и,
повернувшись после того по-солдатски, налево кругом, ушел. Хлопец сей,
видно, еще издавна и заранее намуштрован был, как держать себя перед
русскими.
Елена видела, что полученная телеграмма очень успокоила князя, а
потому, полагая, что он должен был почувствовать некоторую благодарность к
Жуквичу хоть и за маленькую, но все-таки услугу со стороны того, сочла
настоящую минуту весьма удобною начать разговор с князем об интересующем ее
предмете.
Для большего успеха в своем предприятии Елена, несмотря на прирожденные
ей откровенность и искренность, решилась употребить некоторые обольщающие
средства: цель, к которой она стремилась, казалась ей так велика, что она
считала позволительным употребить для достижения ее не совсем, может быть,
прямые пути, а именно: Елена сходила в детскую и, взяв там на руки
маленького своего сына, возвратилась с ним снова в кабинет князя, уселась на
диване и начала с ребенком играть, - положение, в котором князь, по
преимуществу, любил ее видеть. Она стала своему Коле делать буки, и когда
Елена подносила свою руку к горлышку ребенка, он сейчас принимался хохотать,
визжать. Потом, когда она отводила свою руку, Коля только исподлобья
посматривал на это; но Елена вдруг снова обращала руку к нему, и мальчик
снова принимался визжать и хохотать; наконец, до того наигрался и насмеялся,
что утомился и, прильнув головой к груди матери, закрыл глазки: тогда Елена
начала его потихоньку качать на коленях и негромким голосом напевать: "Баю,
баюшки, баю!". Ребенок вскоре совсем заснул. Елена, накрыв сына легким
шарфом, который был на ней, не переставала его слегка укачивать. Князь с
полным восторгом и умилением глядел на всю эту сцену: лицо же Елены,
напротив, продолжало оставаться оттененным серьезной мыслию.
- А у меня, Гриша, будет к тебе просьба, - начала она наконец.
- Ко мне? - спросил князь.
- Да!.. Вот в чем дело: я, как ты сам часто совершенно справедливо
говорил, все-таки по происхождению моему полячка... Отец мой, что бы там про
провели его в кабинет к князю, где в то время сидела и Елена.
- Телеграмма, ясновельможный пан! - крикнул поляк и, почти маршем
подойдя к князю, подал ему телеграмму, а потом, тем же маршем отступя назад,
стал в дверях.
Князь сначала сам прочел телеграмму и затем передал ее Елене, которая,
пробежав ее, улыбнулась.
Телеграмма гласила нижеследующее: "Я бываю у княгини Григоровой и
ничего подобного твоим подозрениям не видал. Миклаков, по обыкновению,
острит и недавно сказал, что французы исполнены абстрактного либерализма, а
поляки - абстрактного патриотизма; но первые не успели выработать у себя
никакой свободы, а вторые не устроили себе никакого отечества. Княгиня же
совершенно здорова и очень смеялась при этом".
- Вот видишь, я тебе говорила, что все это вздор! - произнесла Елена.
- Я очень рад, конечно, тому, если только это правда! - сказал князь. -
Ну, теперь, любезный, ты можешь идти, - отнесся он к лакею. - Кланяйся
господину Жуквичу и поблагодари его от меня; а тебе вот на водку!
И с этими словами князь протянул лакею руку с пятирублевой бумажкой.
Тот, в удивлении от такой большой награды, еще более выпучил свои навыкате
глаза.
- Много милостивы, ясновельможный пан! - опять крикнул он и,
повернувшись после того по-солдатски, налево кругом, ушел. Хлопец сей,
видно, еще издавна и заранее намуштрован был, как держать себя перед
русскими.
Елена видела, что полученная телеграмма очень успокоила князя, а
потому, полагая, что он должен был почувствовать некоторую благодарность к
Жуквичу хоть и за маленькую, но все-таки услугу со стороны того, сочла
настоящую минуту весьма удобною начать разговор с князем об интересующем ее
предмете.
Для большего успеха в своем предприятии Елена, несмотря на прирожденные
ей откровенность и искренность, решилась употребить некоторые обольщающие
средства: цель, к которой она стремилась, казалась ей так велика, что она
считала позволительным употребить для достижения ее не совсем, может быть,
прямые пути, а именно: Елена сходила в детскую и, взяв там на руки
маленького своего сына, возвратилась с ним снова в кабинет князя, уселась на
диване и начала с ребенком играть, - положение, в котором князь, по
преимуществу, любил ее видеть. Она стала своему Коле делать буки, и когда
Елена подносила свою руку к горлышку ребенка, он сейчас принимался хохотать,
визжать. Потом, когда она отводила свою руку, Коля только исподлобья
посматривал на это; но Елена вдруг снова обращала руку к нему, и мальчик
снова принимался визжать и хохотать; наконец, до того наигрался и насмеялся,
что утомился и, прильнув головой к груди матери, закрыл глазки: тогда Елена
начала его потихоньку качать на коленях и негромким голосом напевать: "Баю,
баюшки, баю!". Ребенок вскоре совсем заснул. Елена, накрыв сына легким
шарфом, который был на ней, не переставала его слегка укачивать. Князь с
полным восторгом и умилением глядел на всю эту сцену: лицо же Елены,
напротив, продолжало оставаться оттененным серьезной мыслию.
- А у меня, Гриша, будет к тебе просьба, - начала она наконец.
- Ко мне? - спросил князь.
- Да!.. Вот в чем дело: я, как ты сам часто совершенно справедливо
говорил, все-таки по происхождению моему полячка... Отец мой, что бы там про