иваю
извинения в моем предположении... в одно утро, несмотря на то, что я буду
муж ваш, вы вздумаете сказать мне: "Убирайтесь вон!" - и я очучусь на голом
снегу, ни с чем...
- За что же я скажу тебе это?
- Да хоть за то, что вам понравится какой-нибудь другой мужчина.
- Вот что выдумал!.. Понравится другой мужчина! Знаю я вас: vous etes
tous les memes mauvais et dete-stables!*
______________
* вы все одинаково дурны и отвратительны! (франц.).
- Не ручайтесь, Анна Юрьевна, не ручайтесь! - сказал барон опять с
некоторым чувством. - Ни один человек не может сказать, что он будет завтра!
- А я могу, потому что я стара...
Барон пожал плечами.
- Не настолько, мне кажется, еще... а потому я просил бы вас обеспечить
меня при жизни и хоть небольшую часть вашего состояния передать мне.
- Да изволь, если уж это так тебя беспокоит! - сказала, слегка
усмехнувшись, Анна Юрьевна. - Я, пожалуй, когда ты сделаешься моим мужем, и
на остальное мое именье дам тебе завещание!.. Что мне каким-то родственникам
моим, шелопаям, оставлять его.
- Благодарю вас за это! - произнес барон и, встав со своего места,
поцеловал у Анны Юрьевны руку.
- Ах, однако, какой ты плут! - сказала она ему, погрозя пальцем.
- Что делать!.. - отвечал барон, улыбаясь. - Еще Грибоедов сказал, что
"умный человек не может быть не плут"{320}.
- Ну да, оправдывайся Грибоедовым! - произнесла Анна Юрьевна и больше
не в состоянии была шутить: предложение барона заметно ее встревожило; лицо
Анны Юрьевны, как бы против воли ее, приняло недовольное выражение, так что
барон, заметив это, немножко даже струхнул, чтоб она не передумала своего
решения.
- Но, может быть, вам жаль переменить ваше графство на баронство? -
спросил он ее как бы несколько шутя.
- Э, стану я об этом жалеть! - проговорила Анна Юрьевна почти
презрительным тоном. - Жаль мне моей свободы и независимости! -
присовокупила она с легкой досадой.
- Вы нисколько и не утратите ее! - возразил барон.
- Увидим! - отвечала, вздохнув, Анна Юрьевна и вскоре ушла наверх в
свой будуар, где продолжала быть задумчивою и как бы соображающей что-то
такое.
Барон, напротив, оставшись один, предался самым приятным соображениям:
Анна Юрьевна, конечно, передаст ему при жизни довольно порядочную долю
своего состояния; таким образом жизнь его устроится никак не хуже того, если
бы он служил все это время и, положим, дослужился бы даже, что почти
невероятно, до министров; но что же из этого? Чтобы долго удержаться на этом
щекотливом и ответственном посту, надобно было иметь или особенно сильные
связи, или какие-нибудь необыкновенные, гениальные способности; но у барона,
как и сам он сознавал, не было ни того, ни другого; а потому он очень хорошо
понимал, что в конце концов очутится членом государственного совета, то есть
станет получать весьма ограниченное содержание. Без сомнения, в этом случае
больше бы удовлетворилось его самолюбие и он бы больше стяжал в жизни
почестей. "Но если здраво рассмотреть, что такое в сущности все эти мундиры
шитые, кресты, ленты и даже чины?.. Одна только мишура и громкие слова!" -
философствовал барон. Кроме того, идя по служебному пути, он не скопил бы
тридцати тысчонок, которые теперь покоились у него в кармане и которые он,
продолжая управлять именьем Анны Юрьевны, надея
извинения в моем предположении... в одно утро, несмотря на то, что я буду
муж ваш, вы вздумаете сказать мне: "Убирайтесь вон!" - и я очучусь на голом
снегу, ни с чем...
- За что же я скажу тебе это?
- Да хоть за то, что вам понравится какой-нибудь другой мужчина.
- Вот что выдумал!.. Понравится другой мужчина! Знаю я вас: vous etes
tous les memes mauvais et dete-stables!*
______________
* вы все одинаково дурны и отвратительны! (франц.).
- Не ручайтесь, Анна Юрьевна, не ручайтесь! - сказал барон опять с
некоторым чувством. - Ни один человек не может сказать, что он будет завтра!
- А я могу, потому что я стара...
Барон пожал плечами.
- Не настолько, мне кажется, еще... а потому я просил бы вас обеспечить
меня при жизни и хоть небольшую часть вашего состояния передать мне.
- Да изволь, если уж это так тебя беспокоит! - сказала, слегка
усмехнувшись, Анна Юрьевна. - Я, пожалуй, когда ты сделаешься моим мужем, и
на остальное мое именье дам тебе завещание!.. Что мне каким-то родственникам
моим, шелопаям, оставлять его.
- Благодарю вас за это! - произнес барон и, встав со своего места,
поцеловал у Анны Юрьевны руку.
- Ах, однако, какой ты плут! - сказала она ему, погрозя пальцем.
- Что делать!.. - отвечал барон, улыбаясь. - Еще Грибоедов сказал, что
"умный человек не может быть не плут"{320}.
- Ну да, оправдывайся Грибоедовым! - произнесла Анна Юрьевна и больше
не в состоянии была шутить: предложение барона заметно ее встревожило; лицо
Анны Юрьевны, как бы против воли ее, приняло недовольное выражение, так что
барон, заметив это, немножко даже струхнул, чтоб она не передумала своего
решения.
- Но, может быть, вам жаль переменить ваше графство на баронство? -
спросил он ее как бы несколько шутя.
- Э, стану я об этом жалеть! - проговорила Анна Юрьевна почти
презрительным тоном. - Жаль мне моей свободы и независимости! -
присовокупила она с легкой досадой.
- Вы нисколько и не утратите ее! - возразил барон.
- Увидим! - отвечала, вздохнув, Анна Юрьевна и вскоре ушла наверх в
свой будуар, где продолжала быть задумчивою и как бы соображающей что-то
такое.
Барон, напротив, оставшись один, предался самым приятным соображениям:
Анна Юрьевна, конечно, передаст ему при жизни довольно порядочную долю
своего состояния; таким образом жизнь его устроится никак не хуже того, если
бы он служил все это время и, положим, дослужился бы даже, что почти
невероятно, до министров; но что же из этого? Чтобы долго удержаться на этом
щекотливом и ответственном посту, надобно было иметь или особенно сильные
связи, или какие-нибудь необыкновенные, гениальные способности; но у барона,
как и сам он сознавал, не было ни того, ни другого; а потому он очень хорошо
понимал, что в конце концов очутится членом государственного совета, то есть
станет получать весьма ограниченное содержание. Без сомнения, в этом случае
больше бы удовлетворилось его самолюбие и он бы больше стяжал в жизни
почестей. "Но если здраво рассмотреть, что такое в сущности все эти мундиры
шитые, кресты, ленты и даже чины?.. Одна только мишура и громкие слова!" -
философствовал барон. Кроме того, идя по служебному пути, он не скопил бы
тридцати тысчонок, которые теперь покоились у него в кармане и которые он,
продолжая управлять именьем Анны Юрьевны, надея