Уж не уехал ли ваш дядюшка?
- Никак нет-с. Его сиятельство еще долго проживут.
- Благодарение господу!.. Садитесь, батюшка Иван Александрыч.
Иван Александрыч сел.
- Расскажите-ка нам, что поделывает ваш сиятельнейший дядюшка, каково
поживает, каково кушает?
- То есть каково здоровье его сиятельства?
- Да, хоть каково здоровье?
- Очень хорошо-с.
- Благодарение господу! Да сохранит он его на долгие дни.
Иван Александрыч переминался.
- Я имею вам, Михайло Егорыч, нечто сказать, - проговорил он нетвердым
голосом.
- Мне?.. А что бы такое?..
- Я могу сказать только один на один.
- Странно!.. Уж не хотите ли у меня для дядюшки попросить денег взаймы?
Вперед говорю: не дам.
- У его сиятельства у самих денег целые горы.
- Так что бы такое это было?
- При людях не могу, Михайло Егорыч, ей-богу, не могу...
- При людях не можете?.. Делать нечего... выдь, брат Савелий, пройди к
жене в спальню... Знаешь, где?
- Знаю, - сказал Савелий, обрадованный случаем повидаться с Анной
Павловной, и вышел.
- Ну, говорите, - сказал Мановский.
Иван Александрыч медлил; лицо его было бледно, руки и ноги дрожали.
- Да что это с вами? - спросил Задор-Мановский, видя смущение его.
- Михайло Егорыч, - начал, наконец, дрожащим голосом Иван Александрыч,
- я дворянин; не богатый, но дворянин; понимаете, в душе дворянин!
- Черт вас знает, что у вас там в душе? - сказал Мановский, которого
начинали бесить загадочные речи соседа.
- В душе у меня сердце, Михайло Егорыч, - продолжал тот. - Я
дворянин... мне горько, когда другого дворянина обижают.
- Что за околесица: дворянин... дворянина обижают!.. Да что вы такое
городите?
- Михайло Егорыч! Вы не знаете, а вас обижают.
- Меня обижают? Кто меня обижает?
- Валерьян Александрыч Эльчанинов, - отвечал Иван Александрыч.
- Эльчанинов... Да вам кой черт на бересте это написал? - сказал,
покрасневши, Мановский, думая, что Иван Александрыч хочет говорить про
происшествие у вдовы.
- Я сам видел, Михайло Егорыч.
- Сами видели... да где же и что вы видели?
- Видел их вместе.
- Где вместе?
- Здесь, в поле, и, кажется, целовались.
При последних словах досада и беспокойство показались на лице
Мановского.
- Да по кой черт в поле-то они сюда зашли? - спросил он.
- Видно, так согласились; я их нашел вдвоем и после с ней пришел сюда в
Могилки.
- Сюда? Да сюда зачем же?
- Она меня пригласила к себе.
- Ну, так вы к ней бы и шли.
- Я и пришел к ним.
- Как пришел к ним? Да ведь кто вас пригласил?
- Анна Павловна-с...
- Жена моя? - произнес Мановский.
- Супруга ваша-с, - отвечал Иван Александрыч.
- Да ее-то где вы видели?
- Я вам докладывал, что я их видел в поле с Валерьяном Александрычем.
- Так это жена моя была... Ты ее видел с Эльчаниновым? - начал глухим
голосом Мановский, приподнимаясь с дивана, и глаза его налились кровью и
страшно взглянули на Ивана Александрыча, который ни жив ни мертв сидел на
стуле и не мог даже ничего отвечать.
- А, милостивая государыня, - сказал Мановский, переломивши первое
движение гнева, - так вот ты чем больна? Эй! - закричал он.
Явился лакей.
- Пошли сюда барыню, сейчас же... сию секунду.
Иван Александрыч поднялся со стула.
- Никак нет-с. Его сиятельство еще долго проживут.
- Благодарение господу!.. Садитесь, батюшка Иван Александрыч.
Иван Александрыч сел.
- Расскажите-ка нам, что поделывает ваш сиятельнейший дядюшка, каково
поживает, каково кушает?
- То есть каково здоровье его сиятельства?
- Да, хоть каково здоровье?
- Очень хорошо-с.
- Благодарение господу! Да сохранит он его на долгие дни.
Иван Александрыч переминался.
- Я имею вам, Михайло Егорыч, нечто сказать, - проговорил он нетвердым
голосом.
- Мне?.. А что бы такое?..
- Я могу сказать только один на один.
- Странно!.. Уж не хотите ли у меня для дядюшки попросить денег взаймы?
Вперед говорю: не дам.
- У его сиятельства у самих денег целые горы.
- Так что бы такое это было?
- При людях не могу, Михайло Егорыч, ей-богу, не могу...
- При людях не можете?.. Делать нечего... выдь, брат Савелий, пройди к
жене в спальню... Знаешь, где?
- Знаю, - сказал Савелий, обрадованный случаем повидаться с Анной
Павловной, и вышел.
- Ну, говорите, - сказал Мановский.
Иван Александрыч медлил; лицо его было бледно, руки и ноги дрожали.
- Да что это с вами? - спросил Задор-Мановский, видя смущение его.
- Михайло Егорыч, - начал, наконец, дрожащим голосом Иван Александрыч,
- я дворянин; не богатый, но дворянин; понимаете, в душе дворянин!
- Черт вас знает, что у вас там в душе? - сказал Мановский, которого
начинали бесить загадочные речи соседа.
- В душе у меня сердце, Михайло Егорыч, - продолжал тот. - Я
дворянин... мне горько, когда другого дворянина обижают.
- Что за околесица: дворянин... дворянина обижают!.. Да что вы такое
городите?
- Михайло Егорыч! Вы не знаете, а вас обижают.
- Меня обижают? Кто меня обижает?
- Валерьян Александрыч Эльчанинов, - отвечал Иван Александрыч.
- Эльчанинов... Да вам кой черт на бересте это написал? - сказал,
покрасневши, Мановский, думая, что Иван Александрыч хочет говорить про
происшествие у вдовы.
- Я сам видел, Михайло Егорыч.
- Сами видели... да где же и что вы видели?
- Видел их вместе.
- Где вместе?
- Здесь, в поле, и, кажется, целовались.
При последних словах досада и беспокойство показались на лице
Мановского.
- Да по кой черт в поле-то они сюда зашли? - спросил он.
- Видно, так согласились; я их нашел вдвоем и после с ней пришел сюда в
Могилки.
- Сюда? Да сюда зачем же?
- Она меня пригласила к себе.
- Ну, так вы к ней бы и шли.
- Я и пришел к ним.
- Как пришел к ним? Да ведь кто вас пригласил?
- Анна Павловна-с...
- Жена моя? - произнес Мановский.
- Супруга ваша-с, - отвечал Иван Александрыч.
- Да ее-то где вы видели?
- Я вам докладывал, что я их видел в поле с Валерьяном Александрычем.
- Так это жена моя была... Ты ее видел с Эльчаниновым? - начал глухим
голосом Мановский, приподнимаясь с дивана, и глаза его налились кровью и
страшно взглянули на Ивана Александрыча, который ни жив ни мертв сидел на
стуле и не мог даже ничего отвечать.
- А, милостивая государыня, - сказал Мановский, переломивши первое
движение гнева, - так вот ты чем больна? Эй! - закричал он.
Явился лакей.
- Пошли сюда барыню, сейчас же... сию секунду.
Иван Александрыч поднялся со стула.