окаменеет, zucken - будут блистать),
наконец, оборот: "du prahlst _vor_ Schmerzen" {Ты хвастаешь с горя. - Ред.}
- словами: "расхвастался ты _перед_ горем", не говоря уже обо всем этом,
любопытно посмотреть, как понята вся идея стихотворения.
Что хотел сказать Гейне, или, вернее, что сказалось в его поэтическом
образе? - То, что человек с разбитым сердцем, с лопнувшими надеждами, с
уничтоженными верованиями находит удовольствие в том, чтобы упорно говорить
о своем счастье, с цинизмом хвастать им перед другими, давая им, впрочем,
заметить свою неискренность, и громким, резким, ожесточенным хохотом
заглушать голос тихой грусти или судорожные вопли страдания. Этот человек
становится лицом к лицу с природою, смотрит на волнующееся море, на серое
небо и в виду их беспредельности начинает смутно чувствовать мелочность
своей неискренности, начинает понимать, что та несокрушимая сила, которою он
хвастался перед людьми, даже не успокоивала страдания, а только закрашивала
рану. Страдалец перестает рисоваться, фанфарон делается на минуту искренним
человеком, и ожесточенный смех разрешается тихими, теплыми слезами ноющей
грусти, Кто читал Гейне внимательно, да кто при этом знает немецкий язык
лучше 'г. Костомарова, тот припомнит, что борьба между искреннею грустью и
натянутым смехом не только составляет колорит его произведений, но во многих
из них обращает на себя его собственное внимание и делается предметом
поэтической обработки. Г. Костомаров этого не знает и потому принимает
"Песню океанид" за какое-то пророчество о будущих страданиях и, кажется,
вместо глубокой мысли видит во всей пьесе только причудливое творение
фантазии. В стихотворении "Горные голоса" ошибка переводчика еще наивнее.
Гейне представляет, что эхо отвечает на слова путника, расспрашивающего о
своей судьбе. Оно отвечает, повторяя его последние слова, и эти ответы,
случайно нося на себе характер грустного предзнаменования, наводят уныние на
путника. В этом поэтическом образе лежит глубокая ирония, но в нее нужно
вдуматься. Все, в чем есть доля мистицизма, все, что основано на одном
веровании и не проверено критикою мысли, - все это случайно, и между тем
всему этому слабое человечество придает суеверное значение, отказываясь во
имя бредни от живых надежд и свежих радостей жизни. Вот смысл слов Гейне.
Что г. Костомаров не понял этой затаенной иронии - это еще не беда, но он
даже не понял, что этот горный голос - эхо, или забыл, что эхо повторяет
последние слова. Путник в переводе говорит: "или с темной, холодной
могилой". Эхо повторяет: с могилой.
В третьем куплете путник говорит: "пусть с любовью могилу встречают", а
эхо отвечает: "там счастье". Что же это такое? ведь это значит переводить
стихотворение, не прочтя его или не умея прочесть. Этак немудрено выпустить
десять книжек, подобных разбираемой, немудрено перевести всего Гейне и
Беранже, но что же в них толку? Такие книги сбивают публику с толку, портят
эстетическое чувство или отбивают охоту от чтения. В личностях Гюго, Беранже
и Гейне мы видим поэта фантазии, поэта чувства и поэта мысли. Создание
фантазии искажено произвольными прибавками, опущениями и выдумками, в
которых нет ни" исторического значения, ни эстетического такта. Выражение
чувства превратилось в грубую карикатуру, в которой нет даже
психоло
наконец, оборот: "du prahlst _vor_ Schmerzen" {Ты хвастаешь с горя. - Ред.}
- словами: "расхвастался ты _перед_ горем", не говоря уже обо всем этом,
любопытно посмотреть, как понята вся идея стихотворения.
Что хотел сказать Гейне, или, вернее, что сказалось в его поэтическом
образе? - То, что человек с разбитым сердцем, с лопнувшими надеждами, с
уничтоженными верованиями находит удовольствие в том, чтобы упорно говорить
о своем счастье, с цинизмом хвастать им перед другими, давая им, впрочем,
заметить свою неискренность, и громким, резким, ожесточенным хохотом
заглушать голос тихой грусти или судорожные вопли страдания. Этот человек
становится лицом к лицу с природою, смотрит на волнующееся море, на серое
небо и в виду их беспредельности начинает смутно чувствовать мелочность
своей неискренности, начинает понимать, что та несокрушимая сила, которою он
хвастался перед людьми, даже не успокоивала страдания, а только закрашивала
рану. Страдалец перестает рисоваться, фанфарон делается на минуту искренним
человеком, и ожесточенный смех разрешается тихими, теплыми слезами ноющей
грусти, Кто читал Гейне внимательно, да кто при этом знает немецкий язык
лучше 'г. Костомарова, тот припомнит, что борьба между искреннею грустью и
натянутым смехом не только составляет колорит его произведений, но во многих
из них обращает на себя его собственное внимание и делается предметом
поэтической обработки. Г. Костомаров этого не знает и потому принимает
"Песню океанид" за какое-то пророчество о будущих страданиях и, кажется,
вместо глубокой мысли видит во всей пьесе только причудливое творение
фантазии. В стихотворении "Горные голоса" ошибка переводчика еще наивнее.
Гейне представляет, что эхо отвечает на слова путника, расспрашивающего о
своей судьбе. Оно отвечает, повторяя его последние слова, и эти ответы,
случайно нося на себе характер грустного предзнаменования, наводят уныние на
путника. В этом поэтическом образе лежит глубокая ирония, но в нее нужно
вдуматься. Все, в чем есть доля мистицизма, все, что основано на одном
веровании и не проверено критикою мысли, - все это случайно, и между тем
всему этому слабое человечество придает суеверное значение, отказываясь во
имя бредни от живых надежд и свежих радостей жизни. Вот смысл слов Гейне.
Что г. Костомаров не понял этой затаенной иронии - это еще не беда, но он
даже не понял, что этот горный голос - эхо, или забыл, что эхо повторяет
последние слова. Путник в переводе говорит: "или с темной, холодной
могилой". Эхо повторяет: с могилой.
В третьем куплете путник говорит: "пусть с любовью могилу встречают", а
эхо отвечает: "там счастье". Что же это такое? ведь это значит переводить
стихотворение, не прочтя его или не умея прочесть. Этак немудрено выпустить
десять книжек, подобных разбираемой, немудрено перевести всего Гейне и
Беранже, но что же в них толку? Такие книги сбивают публику с толку, портят
эстетическое чувство или отбивают охоту от чтения. В личностях Гюго, Беранже
и Гейне мы видим поэта фантазии, поэта чувства и поэта мысли. Создание
фантазии искажено произвольными прибавками, опущениями и выдумками, в
которых нет ни" исторического значения, ни эстетического такта. Выражение
чувства превратилось в грубую карикатуру, в которой нет даже
психоло