елединского, Дмитриева, Богдановича и Петрова. Но тут же вышло и
затруднение. После обращения к Л. (Ломоносову) Херасков говорит: "_Может ли
кто не плениться нежными и приятными звуками С.?_" Очевидно, что Херасков
разумел тут А. П. Сумарокова, с которым много лет шел по одному пути, как
лирик и драматург, и сочинениями которого продолжал пленяться до своей
смерти, подобно многим современникам. Но Белинский делает при букве С.
следующую выноску: "_Должно быть, дело идет о Евстафии Станевиче, весьма
плохом пиите того времени_".
Затем г. Лонгинов очень убедительно доказывает, что Станевича не мог
хвалить Херасков и что Белинский сделал грубую ошибку, что он поддавался
увлечению "собственных страстей и пристрастий" и что его литературные
приговоры писаны "иногда в ослеплении пристрастия".
Все дело кончается тем, что г. Лонгинов приводит следующий отрывок из
одного неизданного стихотворения:
Затем на скопище клевретов
Решил верховный их совет,
Что, так как нет авторитетов,
Белинский будь авторитет. {36}
Вред, принесенный Белинским, состоит, по подлинным словам г. Лонгинова,
"в расположении самодовольных и пустозвонных горланов, думающих заставить
человечество забыть все то, что было до появления их на журнальное поприще".
Перл э 2. Статья г. Густава де Молинари о книге Прудона "La guerre et
la paix", {"Война и мир". - Ред.} занимающая с лишком два листа и
доказывающая непобедимыми доводами, что у Прудона нет ни сведений, ни
способности логически мыслить, а есть только ученые эффекты, которые уже
устарели и надоели публике.
Перл э 3. Стихотворение князя Вяземского "Заметка", {37} выражающее в
самых оригинальных образах самые неожиданные идеи и оканчивающееся двумя
классическими куплетами:
Свободен тот один, кто умирил желанья,
Кто светел и душой и помышленьем чист,
Кого не обольстят толпы рукоплесканья,
Кого не уязвит нахальной черни свист.
Нелепым равенством он высших не унизит,
Но, в предназначенной от промысла борьбе
Посредник, он бойцов любовным словом сблизит
И скажет старшему: "Я младший брат тебе".
Хотя "Заметка" князя Вяземского помещена не в критическом отделе и хотя
вообще не принято писать критические или полемические статьи в стихах,
однако всякий согласится с тем, что отнести эту вещицу к области поэзии нет
никакой возможности. В ней нет ни одного образа, и вся разница между этою
заметкою и элегическою заметкою, {38} помещенною в той же августовской
книжке, в самом конце критического отдела, заключается в том, что первая
написана шестистопным ямбом, а вторая - презренною прозою. Смысл и
направление их тожественны, выражения одинаковы или по крайней мере сходны;
голословность выходок и замашка направлять свои удары в пустое пространство
замечаются как в произведении князя Вяземского, так и в элегическом
воздыхании редакции "Русского вестника". Поэтому, помещая в число
критических перлов стихотворение престарелого поэта, я вместе с тем обращаю
внимание читателей на все критические статьи "Русского вестника", в которых
веет дух раздраженной солидности, в которых в
затруднение. После обращения к Л. (Ломоносову) Херасков говорит: "_Может ли
кто не плениться нежными и приятными звуками С.?_" Очевидно, что Херасков
разумел тут А. П. Сумарокова, с которым много лет шел по одному пути, как
лирик и драматург, и сочинениями которого продолжал пленяться до своей
смерти, подобно многим современникам. Но Белинский делает при букве С.
следующую выноску: "_Должно быть, дело идет о Евстафии Станевиче, весьма
плохом пиите того времени_".
Затем г. Лонгинов очень убедительно доказывает, что Станевича не мог
хвалить Херасков и что Белинский сделал грубую ошибку, что он поддавался
увлечению "собственных страстей и пристрастий" и что его литературные
приговоры писаны "иногда в ослеплении пристрастия".
Все дело кончается тем, что г. Лонгинов приводит следующий отрывок из
одного неизданного стихотворения:
Затем на скопище клевретов
Решил верховный их совет,
Что, так как нет авторитетов,
Белинский будь авторитет. {36}
Вред, принесенный Белинским, состоит, по подлинным словам г. Лонгинова,
"в расположении самодовольных и пустозвонных горланов, думающих заставить
человечество забыть все то, что было до появления их на журнальное поприще".
Перл э 2. Статья г. Густава де Молинари о книге Прудона "La guerre et
la paix", {"Война и мир". - Ред.} занимающая с лишком два листа и
доказывающая непобедимыми доводами, что у Прудона нет ни сведений, ни
способности логически мыслить, а есть только ученые эффекты, которые уже
устарели и надоели публике.
Перл э 3. Стихотворение князя Вяземского "Заметка", {37} выражающее в
самых оригинальных образах самые неожиданные идеи и оканчивающееся двумя
классическими куплетами:
Свободен тот один, кто умирил желанья,
Кто светел и душой и помышленьем чист,
Кого не обольстят толпы рукоплесканья,
Кого не уязвит нахальной черни свист.
Нелепым равенством он высших не унизит,
Но, в предназначенной от промысла борьбе
Посредник, он бойцов любовным словом сблизит
И скажет старшему: "Я младший брат тебе".
Хотя "Заметка" князя Вяземского помещена не в критическом отделе и хотя
вообще не принято писать критические или полемические статьи в стихах,
однако всякий согласится с тем, что отнести эту вещицу к области поэзии нет
никакой возможности. В ней нет ни одного образа, и вся разница между этою
заметкою и элегическою заметкою, {38} помещенною в той же августовской
книжке, в самом конце критического отдела, заключается в том, что первая
написана шестистопным ямбом, а вторая - презренною прозою. Смысл и
направление их тожественны, выражения одинаковы или по крайней мере сходны;
голословность выходок и замашка направлять свои удары в пустое пространство
замечаются как в произведении князя Вяземского, так и в элегическом
воздыхании редакции "Русского вестника". Поэтому, помещая в число
критических перлов стихотворение престарелого поэта, я вместе с тем обращаю
внимание читателей на все критические статьи "Русского вестника", в которых
веет дух раздраженной солидности, в которых в