господствуют идеи, но эти идеи не живут; идея только тогда и
живет, когда человек вырабатывает ее силами собственного мозга; как только
она перешла в категорический закон, которому все подчиняются, так она
застыла, умерла и начинает разлагаться.
Столкнувшись с целым миром новых, широких идей, наши рудинствующие
молодые люди теряют всякую способность отнестись к ним критически и,
следовательно, всякую способность переработать их в плоть и кровь свою; они
благоговеют перед теми идеями, которых они наслушались, любуются на эти
идеи, но жить ими не могут, потому что нельзя же жить такими вещами, на
которые смотришь издали и которых не осмеливаешься взять в руки. Они - сами
по себе, а идеи их - сами по себе. Очень может быть, что новыми идеями
вообще увлекаются прежде других натуры впечатлительные, подвижные, не
способные к критике и вследствие этого ничтожные в деле жизни; те кряжистые
натуры, которые противополагаются Рудиным, воспринимают туго, недоверчиво,
постепенно; но когда известная идея, как известный прием лекарства,
расшевелила их мозговые нервы, тогда они начинают действовать; мысль не
расходится с делом; они живут, вместо того чтобы рассуждать о жизни; таких
людей у нас немного, но таких людей начинает признавать и уважать наше
общество. К числу их принадлежал Зыков, которого представил Писемский в
романе "Тысяча душ"; таким людям приходится только говорить, надсаживать
легкие бесплодным криком, надрывать грудь над неблагодарною работою, иногда
вдаваться в дикий кутеж с горя, сжигать жизнь дотла и умирать с горьким
сознанием своего бессилия, умирать, как умирает человек, задыхающийся под
стогом сена, которого он не в силах своротить с своей груди. Некрасивая и
даже негромкая смерть. Эти мученики нашего тупоумия и нашей инертности до
сих пор были разрозненными единицами, и художники наши не могли обращаться с
ними как с представителями целого типа; в том, что называется у нас
обществом, замечалось страшное раздвоение; одни повторяли на разные лады
чужие мысли и воображали себе, что они думают; другие ничего не думали и
ничего не воображали, росли в брюхо, ели и наедались, жили и умирали,
словом, задавая себе маленькие цели, шли к ним бодрым, твердым шагом и
всегда достигали их, если не случалось поскользнуться или если не расшибал
паралич. Весь запас мыслей был на одной стороне, весь запас воли и энергии -
на другой; между теми и другими лежала бездна...
Но от кого же ждать спасительного толчка: от фразеров или от дикарей?
Ответ на этот вопрос ясен. Фразеры развились до последних пределов,
настолько, насколько они способны развиться; развились - и остановились; они
сделали все, что могли, и больше от них нечего ждать, это - выпаханное поле;
а у дикарей - новь, дичь, глушь, репьи да крапива; но есть растительная
сила, которую ничто не заменит. Кто заучился до такой степени, что. потерял
здравый смысл, на того остается махнуть рукой; кто ничему не учился, у того
могут быть проблески самородного здравого смысла, и из этих проблесков может
выработаться, смотря по обстоятельствам, живая мыслительная сила или
горький, забулдыжный русский юмор. В живой силе, в здоровом теле, в
мускулах, в костях и в нервах, а не в бумажных страницах и не в кожаных
переплетах заключаются для человека задатки светлого будущего. Р
живет, когда человек вырабатывает ее силами собственного мозга; как только
она перешла в категорический закон, которому все подчиняются, так она
застыла, умерла и начинает разлагаться.
Столкнувшись с целым миром новых, широких идей, наши рудинствующие
молодые люди теряют всякую способность отнестись к ним критически и,
следовательно, всякую способность переработать их в плоть и кровь свою; они
благоговеют перед теми идеями, которых они наслушались, любуются на эти
идеи, но жить ими не могут, потому что нельзя же жить такими вещами, на
которые смотришь издали и которых не осмеливаешься взять в руки. Они - сами
по себе, а идеи их - сами по себе. Очень может быть, что новыми идеями
вообще увлекаются прежде других натуры впечатлительные, подвижные, не
способные к критике и вследствие этого ничтожные в деле жизни; те кряжистые
натуры, которые противополагаются Рудиным, воспринимают туго, недоверчиво,
постепенно; но когда известная идея, как известный прием лекарства,
расшевелила их мозговые нервы, тогда они начинают действовать; мысль не
расходится с делом; они живут, вместо того чтобы рассуждать о жизни; таких
людей у нас немного, но таких людей начинает признавать и уважать наше
общество. К числу их принадлежал Зыков, которого представил Писемский в
романе "Тысяча душ"; таким людям приходится только говорить, надсаживать
легкие бесплодным криком, надрывать грудь над неблагодарною работою, иногда
вдаваться в дикий кутеж с горя, сжигать жизнь дотла и умирать с горьким
сознанием своего бессилия, умирать, как умирает человек, задыхающийся под
стогом сена, которого он не в силах своротить с своей груди. Некрасивая и
даже негромкая смерть. Эти мученики нашего тупоумия и нашей инертности до
сих пор были разрозненными единицами, и художники наши не могли обращаться с
ними как с представителями целого типа; в том, что называется у нас
обществом, замечалось страшное раздвоение; одни повторяли на разные лады
чужие мысли и воображали себе, что они думают; другие ничего не думали и
ничего не воображали, росли в брюхо, ели и наедались, жили и умирали,
словом, задавая себе маленькие цели, шли к ним бодрым, твердым шагом и
всегда достигали их, если не случалось поскользнуться или если не расшибал
паралич. Весь запас мыслей был на одной стороне, весь запас воли и энергии -
на другой; между теми и другими лежала бездна...
Но от кого же ждать спасительного толчка: от фразеров или от дикарей?
Ответ на этот вопрос ясен. Фразеры развились до последних пределов,
настолько, насколько они способны развиться; развились - и остановились; они
сделали все, что могли, и больше от них нечего ждать, это - выпаханное поле;
а у дикарей - новь, дичь, глушь, репьи да крапива; но есть растительная
сила, которую ничто не заменит. Кто заучился до такой степени, что. потерял
здравый смысл, на того остается махнуть рукой; кто ничему не учился, у того
могут быть проблески самородного здравого смысла, и из этих проблесков может
выработаться, смотря по обстоятельствам, живая мыслительная сила или
горький, забулдыжный русский юмор. В живой силе, в здоровом теле, в
мускулах, в костях и в нервах, а не в бумажных страницах и не в кожаных
переплетах заключаются для человека задатки светлого будущего. Р